В зале стало тихо. Несколько голов повернулись ко мне.

Я не торопился с ответом, давая собравшимся прочувствовать вопрос, потому что вопрос был умный и заслуживал такого же ответа.

— У Нижнего Новгорода нет общей границы с моими княжествами, Савва Акинфиевич, — сказал я наконец. — Между нами лежат два чужих княжества, Вязники и Черноречье. Мои рельсы кончаются в Муроме. Чтобы по ним добраться до ваших ворот, пехоте пришлось бы сперва пройти через земли, где рельсов нет и не будет, пока тамошние князья сами не возьмутся их класть. А если когда-нибудь возьмутся, значит, и они станут частью этой системы, и Нижний от такого соседства только выгадает. Да и смотрите вы, Савва Акинфиевич, не в ту сторону. Для вас эти рельсы не угроза, а рынок сбыта: каждый километр дороги — ваше проданное железо, и чем дальше она ляжет, тем толще ваш барыш. А мне разорять собственного поставщика незачем: без него вся дорога пойдёт под откос.

Демидов задумчиво кивнул, и я отметил про себя кривую усмешку судьбы: род Демидовых когда-то рвался стереть Угрюм в порошок, а теперь старший в этом роду прикидывал, сколько заработает на угрюмских рельсах. Привязка цепче любой клятвы.

Мальцов-старший подал голос из своего ряда, не поднимаясь с места:

— Ваша Светлость, рельсы вы ведёте на Угрюм, Владимир и Муром. А Гусь-Мальцевский в стороне останется?

— Пока в стороне, — ответил я. — Первая ветка должна кормить себя сама, боковыми отростками я её обвешивать не стану, пока она не встанет на ноги. Дойдём до второй очереди — поговорим предметно. Торговый узел, о котором вы с братом давно мечтаете, без рельсов так и останется мечтой, а с рельсами обретёт смысл.

Братья снова переглянулись, и старший едва приметно кивнул, словно услышал ровно то, за чем приехал. Подняли головы и ивановские текстильщики, до сих пор молчавшие. Сукно для моих Стрельцов они возили на юг грузовыми конвоями, и скорая дорога к Оке значительно облегчала им логистику. Один что-то чиркнул в книжке и дважды подчеркнул.

Пора было закрывать.

— Господа, верить в мечту я вас не прошу, — я обвёл зал взглядом. — Прошу посчитать. Арифметика у вас у всех покрепче моей будет. Берите проспект, садитесь над цифрами и решайте.

Артём пошёл вдоль стола с бланками. Голицын расписался первым, на крупную сумму и таким росчерком, будто оставлял не цифру, а автограф для потомков. Я почти не сомневался, что дома, в Бастионе, он этот росчерк репетировал перед зеркалом. Посадник расписался сразу за Голицыным. Он свято верил, что москвич не должен быть первым решительно ни в чём. Мальцов-старший пошептался с братом, дождался кивка и только тогда поднялся к Артёму. Дальше пошло само собой: Горчаков, Волков, Добромыслов, следом ивановцы. Золотарёв тянул до предпоследнего и вписал меньше, чем мог бы, но подпись всё же поставил. А Демидов вывел подпись последним, размашисто; пряча перьевую ручку во внутренний карман.