* * *

Когда зал опустел и слуги принялись составлять кресла, в кулуарах меня перехватили двое.

Ковров и Трубецкой подошли вместе, и по тому, как они держались, я понял, что разговор у них заготовлен заранее и поделён на роли. Я отослал последнего секретаря и кивнул им продолжать.

Начал Ковров. Собранный, поджарый, без барственной обрюзглости, он и слова подбирал так же — без лишнего жира и с дальним прицелом. Я сразу понял, что говорить он будет не первое, что просится на язык, а то, что заранее продумал.

— Прохор Игнатьевич, жаловаться я не стану, жалующийся князь скучен и бесполезен, — произнёс он, и в самой этой оговорке уже пряталась половина его замысла. — Я приехал показать вам то, что разглядел в Нижнем, когда встречался там с другими правителями. Слушал я не про цены на пшеницу, а как о вас говорят за спиной, и говорят, надо отдать им должное, неглупо. Ругать ваши порядки в лоб никто не станет, на этих порядках половина того зала кормится. Они нашли место потоньше. Рассуждают примерно так: «Вот князь Ковров, по титулу нам ровня, а ходит под другим князем, под рукой; стало быть, и сам Платонов — князь, как все мы, только хвативший лишку». Унижают будто бы меня с Игорем Павловичем, а метят в вас. Мы для них даже не предмет насмешки, а рычаг.

Я слушал и отмечал работу. Ковров не ныл и не клянчил. Он переложил собственную занозу в мою ладонь и подал так, будто печётся не о своём звании, а о моём деле. Кто завёл этот разговор, сомнений не осталось: завёл его Ковров, а Трубецкого прихватил для веса и для той искренности, которой самому ему недоставало. Умение повернуть собственный интерес моей пользой, не покривив душой, дорогого стоит.

Второй князь подхватил тише, и видно было, что ему это даётся тяжелее, чем Коврову.

— … князь под князем, — закончил он свой монолог. — Стыдно, Прохор Игнатьевич, хоть и по существу верно.

Я переводил взгляд с одного на другого и спросил напрямик:

— И что вы предлагаете?

Они переглянулись. Трубецкой повёл подбородком в сторону Коврова, мол, ты более складно излагаешь. Тот не заставил себя упрашивать.

— Всё упирается в одно слово, Прохор Игнатьевич, в ваш титул, — сказал он, понизив голос. — Нынче «князь» это потолок. Над князем нет никого, кроме царя, а царя на этих землях нет уже четыре столетия. Оттого «князь под князем» и царапает слух: чудится, будто один равный служит другому.

Он выдержал паузу и зашёл с другого края.

— А ведь так было не всегда. При единой державе, той, что распалась в Смуту, между царём и князем стояла ещё одна ступень, и звалась она Великим князем. Под его рукой сидели князья поменьше и стыда в том не видели, потому что так был положен порядок. Титул этот никто не отменял указом. Он просто угас вместе с империей, когда носить его стало некому. Поднимите его из забвения, Прохор Игнатьевич, и «князь под князем» обернётся не унижением, а порядком, понятным всякому с детства. Вы, простите за прямоту, давно не просто князь, вы лишь зовётесь по старой мерке. И пока вас зовут по-старому, остальные могут делать вид, что вы им ровня. Стоит назвать вещи как есть, и выйдет, что служим мы не удачливому соседу, а государю, какого ни у одного из тех остряков нет и не предвидится. И заметьте, Прохор Игнатьевич: вам это слово развязывает руки не меньше нашего. Соседа можно перерасти, и тогда вы для них всего лишь зарвавшийся выскочка. А государя не перерастёшь, на него и смотрят иначе, снизу вверх, по самому заведённому испокон веков порядку