Вот оно. Иосиф Андреевич не побоялся назвать старинный титул вслух и выложил его передо мной, как козырь на стол. Наследники придумали его уже после меня, надстраивая собранную мной державу, а с распадом его забыли вместе со всем прочим. Теперь по этой же ступеньке мне предлагали лезть обратно наверх. Забавно…

Я молчал, вертя в голове сказанное и так, и эдак. Они были правы дважды.

Первое лежало на поверхности. Перемена ранга и вправду решала то, что стесняло их обоих. В неё упирались чужие насмешки, об неё спотыкались мои же князья, не зная, как себя подать на чужом мероприятии. Титул Великого князя этот разрыв снимал.

Второе было важнее, и касалось оно не их, а меня. Я давно перерос своё звание, и разрыв между тем, чем я располагаю, и тем, как зовусь, был не пустяком и не вопросом самолюбия. Это была слабость, и слабость опасная. Пока я зовусь всего лишь князем, для любого соседа я ровня, которого можно переиграть или стравить с другим таким же. Сила, не названная по имени, выглядит захваченной не по праву, а раз не по праву, то её позволено и оспорить. Имя, отставшее от силы, оставляет шов, в который рано или поздно ударят. Корона Великого князя этот шов заваривала наглухо. Не украшение для тщеславия, а рабочий инструмент, такой же, как меч или полная казна.

Я отчётливо видел и цену. Великий князь — это вслух названная цель. До сих пор я расширялся, не называя свою конечную цель. Присоединял земли либо в процессе отражения чужих нападений, либо союзным договором, и многим было удобно делать вид, будто ничего не происходит. Назовись я Великим князем, и притворству конец. Голицын насторожится: Покров и без того лежит у самой Москвы. Вадбольский в своей Астрахани взбесится, вспомнив базальтового дракона за окном. Юсупов получит новый довод в свою обойму и пустит его в эфир прежде, чем высохнут чернила. Всякий, кто ждёт повода крикнуть о «новом завоевателе», этот повод получит.

И всё же свою миссию, я определил ещё в тот день, когда впервые открыл глаза в этом теле. Прятать цель за скромным званием значило врать и другим, и самому себе, а врать себе я давно отвык. Для титула Царя время и впрямь не пришло, рановато. Великий князь годится в самый раз. Девиз рода Платоновых, в чьё тело меня забросило, гласил, что власть куётся волей, и в кои-то веки эти слова не расходились с тем, что я знал о власти ещё в прежней жизни.

— Кто ещё думает, как вы? — спросил я.

— Тюфякин, — отозвался Трубецкой, и в голосе у него прорезалась надежда. — Суздаль под вами давно, ему такая перемена только в радость. А из ваших недоброжелателей кто противится сейчас, тот будет противиться и завтра, с новой короной вы или без неё. Лишнего врага вы себе не наживёте.