Синеус подобрал со стола сигарету и упрятал в портсигар. Делу был дан ход. Осталось довести его до конца.

* * *

В Ракитном стояла особая тишина, по какой заезжий гость беду нипочём бы не почуял, а человек, проживший здесь годы, читал её, словно сводку погоды перед грозой. Сахарная страда катилась к концу, заводские трубы дымили днём и ночью, и весь дом, от кухни до людской, держался на втянутой в плечи, настороженной готовности.

Княгиня Светлана сидела во главе стола и по первым жестам мужа прикидывала, каким выйдет день. Сегодня Николай Борисович развернул салфетку молча, сам потянулся к чайнику и не стал дожидаться прислугу. Знаки выходили добрые, насколько хоть что-то в этом доме бывало добрым. Светлана позволила себе слегка расслабиться. Двадцать с лишним лет научили её читать мужа по таким мелочам, на какие посторонний и не глянул бы, и нынешнее приметы сулили хотя бы тихое утро.

Скверная новость явилась с завода под обед, и принёс её Пётр.

Наследник влетел в столовую раскрасневшийся, с тем напором, какого отец в нём терпеть не мог и от какого сын никак не мог отучиться.

— На варке опять проспали, — объявил он с порога, ещё не сев. — Рабочий упустил уваривание, масса переварилась с пригаром, весь котёл рафинада в брак. Убыток на ровном месте, чёрт возьми!

Он прошёлся вдоль стола, рубя воздух ладонью, и оборачивался на отца после каждой фразы, будто сверял, ту ли взял интонацию.

— Так я этого не спущу, — отчеканил Пётр, копируя ровный отцовский тон и тут же с него срываясь. — Всю смену сгоню во двор, виновному дам плетей при остальных, чтоб запомнили накрепко. Распусти их, и мигом сядут на шею, ты сам всегда так говоришь.

Он обернулся к слуге у двери:

— Передай управляющему: смену во двор, немедля!

И снова к отцу, уже громче, чем собирался:

— Работать разучились, разбаловались, будто у нас тут не завод, а богадельня. Ничего, напомню им, кто в доме хозяин!

Кричал он, по сути, в пустоту: управляющий дожидался за стеной, а вся речь предназначалась не ему, а человеку за столом.

Юсупов жевал неторопливо и смотрел на сына поверх тарелки. Под тяжёлыми его веками копилось знакомое домашним брезгливое раздражение.

«Горячку порет, — думал он, отрезая кусок блина и аккуратно макая его в варенье. — Криком берёт, спектакль ломает. Запороли партию — это убыток, его отбить надо, виновного проучить так, чтоб остальные пахали прилежнее, а не довести до того, что завтра у меня полсмены сляжет и встанет вся варка. Наказание — тот же расход, и расход обязан возвращаться прибылью, а не тешить самолюбие сопляка».