Я поднял сына повыше, чтобы вода стекла с лица, и повернул его к свету.

— Подбородок, — объявил я. — Вот тебе доказательство. Подбородок твой, и выставляет он его точь-в-точь твоим движением, когда собирается со мной спорить при посторонних.

— Я не выставляю подбородок.

— Ты выставляешь его прямо сейчас.

Она открыла рот. Закрыла. Провела ладонью по лицу и уступила не сразу, с неохотой человека, привыкшего считать себя проигравшим только по итогам всей кампании.

— Хорошо. Подбородок. Один подбородок против лба и бровей — счёт не в твою пользу.

— Тогда добавлю к подбородку характер, — я снял ладонью пену с его макушки. — И тут, к сожалению, спор закрывается.

— Почему «к сожалению»?

— Потому что характер твой, и я примерно знаю, что меня ждёт. Ему больно — он терпит и молчит. У него отобрали ложку — в доме поднимается мятеж.

— Мятеж, — повторила она с удовольствием.

— С требованиями. Ложку возвращают, зачинщика милуют, и он немедленно берётся за мыло.

Михаил тем временем нащупал в мыльнице кусок мыла, поднёс его к лицу обеими руками и деловито, обстоятельно, начал заталкивать в рот.

— Видишь, — заметил я.

— Вижу, — Ярослава не шевельнулась. — Продолжай про характер, мне нравится.

Мыло я отобрал. Крик поднялся такой, что задрожало стекло.

— Кстати, — Ярослава дождалась, пока рёв сойдёт на обиженное сопение, и наклонилась, подпирая щёку кулаком. — Кормилица на него жалуется.

— На что там жаловаться? Ест и спит, значит, здоров.

— Он кусается.

Я посмотрел на сына. Сын посмотрел на меня, мокрый, розовый, с прилипшим ко лбу пухом, весь состоящий из складок на подбородке и невинности.

— Проверим, — в духе естествоиспытателя я сунул ему палец.

Он вцепился в него обеими руками с готовностью, которая должна была меня насторожить, притянул к себе и с чувством укусил.

Внизу, посреди голой розовой десны, сидело нечто твёрдое и острое. Оно вошло в подушечку пальца с добросовестностью хорошего резца.

Я вынул палец и осмотрел вмятину.

— Зуб, — доложил я. — Один, нижний, левый. Хватка есть.

Жена сдавленно хрюкнула на скамье. Я обернулся.

Ярослава сидела, уткнувшись лицом в полотенце. Плечи у неё ходили ходуном. Она попыталась выпрямиться, встретилась со мной взглядом, посмотрела на мой палец, и её сложило заново.

— «Хватка есть», — выговорила она наконец, вытирая глаза. — Ты выносишь вердикт собственному сыну, как на смотре рекрутов.

— Я вынес вердикт зубу. Зуб и вправду хорош.

— Скажи ещё, что зачислишь его в дружину.

— В дружину рановато. Пока в обоз, а там посмотрим.

Она смеялась ещё минут пять. Я успел домыть Михаилу шею, обе руки и спину, а она всё вздрагивала и всхлипывала на своей скамье, и, стоило ей поднять на меня глаза, всё начиналось сызнова.