— Не надо просить почаще.

— Не надо, — согласилась она. — Волконским лучше писать реже. Раз в год, а ещё лучше раз в два.

Михаил зевнул во весь рот, показав свой единственный намечающийся зуб, и потёр глаз мокрым кулачком.

— Спать пора, — подытожил я.

— Тебе или ему?

— Ему. Мне спать не дают.

Ярослава подняла бровь.

— Это кто же тебе не даёт?

— Он и не даёт, — я перехватил сына поудобнее. — Вчера в третьем часу, позавчера в четвёртом и снова в шестом. И ноги на холодный пол каждый раз ставлю я.

— А слышу его первой всё равно я, — сообщила Ярослава с ленивой безмятежностью человека, который заранее знает, что выиграет спор. — С первого вздоха. Ты его слышишь только на втором крике.

— Зато встаю.

— Зато встаёшь, — согласилась она с подозрительной готовностью. — Идёшь через комнату, чертыхаясь, потому что каждый раз, каждый раз задеваешь ногой сундук. Берёшь его на руки. Носишь. Говоришь ему вполголоса что-то такое, чего мне никогда не слышно, и он замолкает на третьем шаге. И только потом приносишь его мне.

— А дальше твоя работа.

— Дальше моя, — она поправила полотенце на коленях. — И пока я его кормлю, ты стоишь над нами обоими с таким лицом, будто вокруг тебя не спальня, а взятая крепость. А потом забираешь его уже спящего, уносишь обратно и бьёшься об этот сундук во второй раз.

— Сундук передвину.

— Не передвинешь. Ты об этом говоришь третий месяц.

— Ночь можно отдать кормилице, — заметил я. — Она спит через стену, кормит его целыми днями, пока ты сидишь на докладах, и жалованье получает не за красивые глаза.

— Кормилица днём, пока я на докладах, — Ярослава посмотрела на меня совершенно честными глазами. — Ночью он мать ни на кого не променяет. И, между прочим, ты тоже.

С этими словами она поднялась со скамьи и, закатав рукава, резко сменила тему:

— Значит, так. Ты меня утомил своей арифметикой лбов и подбородков. Решим спор честно.

— Каким же образом?

— Кто из нас двоих его рассмешит, — она подошла к лохани и присела на корточки с другой стороны. — Ты своим железом, я своим ветром. Он судит.

— Он же мелкий.

— Значит, судья беспристрастный.

Пуговицы и ложки взмыли из плошки раньше, чем я успел согласиться. Карусель пошла над водой, забирая всё круче, звякая на поворотах.

Ярослава повела ладонью, и над лоханью встал маленький смерч. Пена сорвалась с воды белыми клочьями, закрутилась столбом, поднялась выше моей головы и начала лениво оседать хлопьями на плечи Михаилу, его макушку и мои закатанные рукава.

Сын задрал голову. Пена села ему на нос.

Он захохотал младенческим смехом, идущим от живота: всем телом, взахлёб, откинувшись назад и лягая воду пятками. Жалости к проигравшему в этом смехе не было ни капли.