— Ваше Высочество. Из Москвы прислали. Просили передать лично.

Я протянул свободную руку, мокрую по локоть.

Он подал поднос, глядя строго перед собой. Я взял бумагу, развернул её одной рукой, придерживая сына другой, пробежал глазами и положил на скамью, поверх полотенец.

— Скажи, ответ будет утром.

— Слушаюсь.

— И, Савва, полотенце.

Промокшее полотенце Ярославы к этому часу годилось разве что вытирать ей слёзы от смеха. Сухая стопка лежала на скамье, у самой двери, за спиной у мажордома, а у меня одна рука была занята сыном, вторая мокрая по локоть.

Мажордом подал полотенце с таким лицом, будто подавал мне клинок для последнего боя. Поклон вышел безупречный. Дальше старик развернулся и уплыл к дверям, и створка за ним затворилась с бархатным щелчком очень дорогого замка.

Ярослава давилась смехом в полотенце.

— Ты понимаешь, что он теперь месяц будет вспоминать твою рубаху в пене?

— Он видел эту рубаху в крови. Пена — заметное улучшение.

Сына я вынул из воды одним движением. Он повис у меня на руках, распаренный, отяжелевший, разомлевший до полной капитуляции, уронил голову мне на плечо и по-хозяйски посадил на рубаху мокрое пятно размером с блюдце. Ярослава развернула принесённое Саввой полотенце и приняла сына.

Вода в опустевшей лохани качнулась ещё пару раз и успокоилась.

* * *

Захара Мельникова привезли в фельдшерский пункт села Крутое на телеге, на третий день.

Бедро он рассадил себе косой ещё в понедельник, на дальнем покосе. Кровь остановили, посмеялись, вернулись к работе: девятнадцать лет — возраст, в котором рана обязана зажить сама, потому что иначе просто не бывает. Мать замотала рану тряпицей. Отец припомнил, что в его годы случалось и похуже, и что прошло оно само, безо всяких лекарей. К среде нога вздулась вдвое, кожа вокруг разреза набрякла багровым, а от раны вверх, к паху, поползли красные полосы, тонкие и ровные, словно вычерченные по линейке. Вот тогда отец, посерев, и запряг лошадь.

Фельдшер Никифор Титов размотал тряпицу, наклонился и повёл носом.

Он служил на этой должности двадцать три года и знал, что видит. Флегмона, а красные дорожки от раны к паху означали, что заражение уже пошло по лимфе.

Раньше такая нога означала одно из двух: либо, дай Бог, пилу, и это хороший вариант, потому что целителей в округе не было и не будет, либо, если промедлить ещё пару суток, начнётся сепсис, за которым последует отпевание. Спирта в пункте оставалось на донышке, карболки не было вовсе, да и с ними обоими он бы выжег парню половину живого мяса вокруг раны, а гниль всё равно въелась бы глубже.