Ложки прошли над ним ещё раз. Он покосился на них равнодушно и снова уставился на пенный смерч.

— Ну-ка ещё, — потребовал я.

Ярослава добавила ветра, и хлопья пошли по кругу, крупные и мокрые, как снег в оттепель. Михаил взвизгнул от восторга и хлопнул по воде так, что окатил нас обоих.

— Ложки, — заметил я, — были техничнее.

— Да щас! Ложки скучные, — отозвалась она, не отрывая глаз от сына. — Ты гоняешь их по одной и той же дуге третий месяц. Он их выучил наизусть.

— Металл предсказуем. В этом его смысл.

— В этом его беда.

Я убрал карусель обратно в плошку и вытер лицо плечом.

— Проиграл, — объявил я вслух. — Признаю. Ветер взял верх.

— Скажи это громче, — попросила Ярослава, наклоняясь ко мне для поцелуя. — В доме плохая слышимость.

Через минуту она села на край лохани, не боясь замочить платье, и запустила руку в воду, лениво гоняя по ней остатки пены.

— Меня купали в деревянной, — обронила она вдруг. — В дубовой, огромной, как бочка. Я помещалась в ней целиком лет до шести, и меня оттуда было не выманить.

Я молчал. Она заговаривала о своём детстве раза три за всю нашу жизнь, и всякий раз это происходило само, без вопроса.

— Отец приходил с совещания вечером, — продолжала Ярослава, глядя в воду. — Прямо с совета, в костюме, при княжеской цепи, злой обычно, потому что бояре у него были такие же, как у тебя, только ещё глупее. Он открывал дверь купальни, и няньки шарахались, потому что мужчине при купании ребёнка быть не полагалось. А он подходил, брал меня из воды мокрую, как есть, и сажал к себе на руки и кружил по комнате, прямо так, не переодевшись.

— И костюм?..

— Угу, — она усмехнулась. — Мама потом ругалась. Костюм был парадный, с шитьём, и вода с меня текла на него ручьями, а он стоял и слушал, как она ругается, и держал меня, и было ему совершенно всё равно.

Мишка дёрнул её за палец, требуя внимания. Она позволила.

— Вот и всё, — Ярослава вынула руку из воды. — Больше ничего. Просто я это помню.

Дверь отворилась, и Савва вошёл с бумагой на подносе, поднял глаза и остановился.

Смотреть ему было на что. Великий князь Угрюмский, Владимир и прочая, прочая… стоял мокрый по локоть, в рубахе, залепленной мыльнми хлопьями, и над лоханью оседал последний виток белой карусели. Княгиня сидела на бортике, свесив руку в воду. Княжич колотил по этой воде обеими руками и орал от счастья.

Мажордом оглядел всё это.

Лицо у Саввы не дрогнуло, только уголки губ на миг поднялись, и я понял, что старик доволен. Дом с орущим младенцем и хозяином в мыле нравился ему куда больше дома, где хозяин не ночует по полгода