Карболка кончилась в августе. Заявку Титов подавал трижды, и все три раза уезд отвечал, что вопрос находится в работе. В работе он находился с позапрошлой весны.

Титов выпрямился, вытер руки и подошёл к шкафу.

На нижней полке стоял ящик, привезённый обозом две недели назад: шесть дюжин флаконов тёмного стекла, коротких, широких, с притёртыми пробками. На боку у каждого оттиснуто прямо в стекле клеймо Бастиона и слово ниже: «Чистель».

В сопроводительной бумаге стояла отпускная цена гаврило-посадского Бастиона: семь копеек за флакон. На княжеских землях купцы просили десять копеек и в накладе не оставались.

Фельдшер взял флакон, вынул притёртую пробку и принялся за работу.

Он промывал рану долго и вычистил её до самого дна, на что прежде не решился бы: состав не жёг здоровое мясо и не отнимал у парня остатки сил. Захар орал первые полминуты, потом замолчал и с изумлением уставился на собственную ногу. Отец стоял в дверях, комкая шапку.

— Будете ампутировать? — выговорил он хрипло, потому что другого слова для такой ноги в его жизни не существовало.

— Ампутировать я тебе буду, если увезёшь его домой, — Титов кивнул на койку у стены. — Останется здесь. Промывать буду регулярно, ногу держать выше сердца, и никакого навоза, никакой глины и никакой бабки с шепчущим наговором. Ты меня понял?

Отец понял.

Через полторы недели Захар Мельников вышел во двор на своих двоих. Опухоль спала, красные полосы сошли, рана затягивалась розовым.

Мать принесла фельдшеру два десятка яиц и полотенце, расшитое петухами. Отец принёс деньги и долго не мог понять, почему их берут так мало.

— Десять копеек флакон, — Титов не поднял головы от журнала. — На сына извели два. Остальное — за перевязки.

Мужик взял со стола пустой флакон и повертел его в руках, разглядывая клеймо.

— Это тот самый? — мужик поднял глаза на фельдшера. — Про который бабы у колодца толкуют? Который у князя в Бастионе делают?

— Тот самый.

Отец Захара осторожно поставил флакон обратно на стол с уважением, будто чужую дорогую вещь, и вышел на крыльцо. Там он остановился, посмотрел на сына, который сидел на завалинке и грыз яблоко, и три раза перекрестился.

* * *

В Рязань «Чистель» пришёл чужим товаром.

Обоз явился из Москвы в четверг, шесть подвод, крытых рогожей. Купец Аникеев брал груз, прибывший через московский портальный узел уже третий раз, и каждый раз партия уходила у него быстрее предыдущей. К аптеке на Соборной очередь встала затемно и к открытию завернула за угол, к скобяной лавке, откуда на неё смотрели с завистью.

Аникеев возил лекарство завоевателя, которым в Рязани пугали детей, и единственное, чего он боялся по-настоящему, что владимирский князь с рязанским помирятся и подряд отдадут кому-нибудь родовитому.