Дальше следовало решить, что со всем этим делать, и решение оказалось из тех, которые глотаешь не разжёвывая, больно вкус горький.

Петру восемнадцать. По законам любого княжества Содружества он совершеннолетний дворянин: сам выбирает, где жить, кому служить и на чьём крыльце стоять, и никакой опеки над ним не существует. Белгород не моя земля, ни власти, ни права задержания у меня здесь нет. За убийство слуги тоже не зацепиться: по здешним уложениям смерть крепостного от руки господина не преступление, а расход, вопрос мелкого штрафа.

Вспомнив, с какими лицами местное дворянство слушало на дебатах правду о покойном князе, я снова ощутил холодное отвращение: сословие ставило Юсупову в вину не саму грязь, которой не брезгуют и они сами, а то, что мертвец подвергся огласке и продырявил дворянскую коллективную броню неприкосновенности и благочестия.

Отдельно от законов людских лежала ещё и политика. Уволоки мои люди кандидата с крыльца Думы, выборы в тот же час обратились бы в фарс, а ярлык «чужак давит соперников» похоронил бы Светлану вернее любого подсчёта голосов.

Единственный доступный мне приказ ушёл Крылову между двумя заявками: усадьбу Толмачёва взять под непрерывное наблюдение и глаз с княжича не спускать, куда бы его ни повезли.

Третьим к столу секретаря вышел явившийся воронежский князь. Бумаги Дашков, человек, когда-то слишком широко развевавший рот на мой вертолёт, подал от имени жены: право на белгородский трон давала кровь Валентины, урождённой Юсуповой, и в реестр вписывали её, а не его.

— Так у нас теперь и воронежская княгиня в очереди⁈ — крикнул кто-то с задних рядов. — Может, сразу дверь в зал пошире распахнуть, вдруг ещё соседи подойдут?

В ответ в зале послышались смешки, но смешки невесёлые, потому что Белгородское княжество всё вернее становилось игрушкой более сильных соседей.

Спор о допуске младшей сестры покойного князя тянулся добрый час, и бояре рвали голоса почём зря. Вотум недоверия снял с рода Юсуповых автоматическое наследование, однако никого не поразил в праве выдвигаться, иначе и Пётр не стоял бы сейчас в этом зале. Кровь у Валентины текла в жилах нужная, и отказать ей значило перечеркнуть собственное решение недельной давности. Дума угодила в капкан, который сама же и захлопнула: она спорила о своём недавнем постановлении с усердием людей, которые вырыли яму, добросовестно в неё упали и теперь горячо обсуждают, какой недоумок придумал это копать. Допуск прошёл голосованием, со скрипом, из страха перед воронежскими штыками и с непонятной мне прытью нескольких средних родов, которые ещё вчера числились колеблющимися. Нездоровую прыть я зафиксировал в памяти.