Граф Клейнмихель регистрировался последним, под самое закрытие реестра. Немолодой, ухоженный, с густыми бакенбардами и голосом благообразным, он поднялся к столу без бумаг и без свиты. Его программа уместилась в одну фразу.

— Белгород принадлежит белгородцам, — граф неспешно обвёл зал взглядом. — Ни членам опозоренного рода, ни чужой крови, ни чужим солдатам.

Лозунг «Белгород белгородцам» был хорош тем, что не значил ровным счётом ничего и оттого нравился каждому: под него одинаково удобно подставлялся и честный патриот, и человек, которому просто хотелось занять чужой пост.

Однако под безобидной обёрткой пряталось остриё, и било оно точнее двух других. Из четверых соперников трое атаковали людей. Сын клеймил мать, воронежская чета противопоставляла вдове свою не менее голубую кровь, и такие атаки уязвимы: их можно опровергнуть или похоронить вместе с проигравшим. Граф атаковал само положение вещей, чужака с гвардией, стоящего за троном вдовы, и опровергнуть это было нечем, потому что это была правда, а каждый мой шаг по белгородской земле её подкармливал. Подобный лозунг переживёт и выборы, и собственного носителя, а при первой же ошибке будущей власти станет готовым знаменем для всех недовольных разом. Клейнмихеля я пометил противником не на эту неделю, а на годы вперёд.

К вечеру расклад стоял передо мной весь. За Петром шли сторонники легитимной власти, для которых кровь превыше любой грязи, и рода, кормившиеся при покойном князе и рассчитывающие кормиться при его сыне. За Валентиной стояли семьи, чьи долги на днях тихо сменили кредитора, о чём к ночи донёс Коршунов, и дневная прыть при допуске получила своё объяснение; к ним примыкали те, кому воронежские солдаты казались убедительнее любых доводов. За графом шли духовенство и старые рода, которым противны все пришлые без разбора. На стороне Светланы была народная симпатия, и весила она на этих выборах ровно ноль: простой народ в Думе не голосует. Голосуют дворяне, и перетягивать предстояло их, род за родом, все оставшиеся до финального часа дни.

* * *

Съёмный особняк на тихой белгородской улице князю Роману Дашкову не нравился: чужие портреты смотрели со стен неодобрительно, будто знали, что жилец платит понедельно. Неудобство искупалось делом, а дело, по его разумению, шло блестяще.

Второй день кряду воронежский князь подписывал гарантийные письма и чувствовал себя щедрым. Земли остаются за таким-то родом. Пост остаётся за таким-то уважаемым бояринорм. Подряды, откупа, доходные статьи. Под каждой строкой ложилась размашистая подпись будущего государя двух княжеств, и Дашков не отказывал себе в удовольствии выводить её с нажимом. Раздавать будущую казну оказалось делом на редкость приятным, примерно как приглашать гостей в дом, который ещё предстояло отбить у нынешних хозяев.