Под конец княгиня подвела счёт кампании. С купеческой гильдией, со Свечиным и с успокоенными колеблющимися она едва дотягивала до порога большинства голосов, и любые два голоса решали исход голосования.

— Значит, бьёмся за каждый, — подытожил я, поднимаясь. — Дума открывается в десять.

* * *

Документы Светлана подала первой, демонстративно, при свидетелях и под камеры репортёров. Расчёт был прежний, заявленный ещё при подготовке эфира: кто записался первым, тот задаёт тон всей дальнейшей предвыборной гонке, и теперь остальные пойдут против неё, а не она против всех.

Здание Боярской думы встретило нас холодом просторных слабо отапливаемых залов и суетой писарей у регистрационного стола. Я пришёл без охраны: слово, данное боярам, исполнялось буквально, и гвардия осталась далеко от думских дверей. Мне отвели место на гостевой галерее, откуда зал просматривался целиком, и оттуда я смотрел, как секретарь выводит в реестре имя Светланы Юсуповой.

Чернила ещё не успели высохнуть, когда двери зала отворились снова.

В зал вошёл немолодой боярин, осанистый, с видом человека, дождавшегося наконец своего звёздного часа, а на полшага позади шёл Пётр Юсупов. Вошедшего первым я прежде не встречал, зато наперёд угадал, чем ответит зал, и не ошибся: по рядам прокатился гул. Исчезнувший наследник стоял перед думой живой, свободный и в парадном двубортном пиджаке, совсем как взрослый. Журналисты развернулись к нему все разом, как гончие почуявшие след.

— Кто ведёт княжича? — вполголоса спросил я у соседа по галерее, дородного гостя в купеческом кафтане.

— Боярин Толмачёв, Ваше Высочество, — так же тихо отозвался тот, не отрывая глаз от зала. — Из старших родов, при покойном князе был не последним человеком.

Имя это я уже слышал от Светланы, когда она перебирала передо мной тех, кто метил выше своего места. Теперь к имени добавилось конкретное лицо.

Говорил княжич по писаному, это читалось по глазам, сползавшим к листу на каждой длинной фразе, и всё же ненависть в голосе была его собственная, непозаимствованная. Отца его, дескать, оболгали и убили, мать предала род и торгует его именем, а он вернулся за тем, что принадлежит ему по крови.

— Я пришёл вернуть своё! — под конец дал он петуха, и зал ответил вторым валом гула.

Для меня эта сцена закрыла разом два вопроса. Первый, где Пётр, решился сам собой. Второй решила простая дедукция. Чтобы вывести княжича точно во время чужого налёта, требовалось знать об этом самом налёте заранее. Знать заранее мог лишь тот, кто держал своего человека при Петре задолго до той ночи, а совпадение двух операций означало, что последствия пропажи княжича и гнев княгини с самого начала предназначались Свечину, давая Толмачёву время исполнить задуманное. Вчера я искал одного заказчика, а сегодня нашёл двоих, и один из них ещё и подставил другого. Безымянным оставался только некий посредник Вадим, точнее, тот, кто его посылал.