­– Сам что ли? — я уже привык, что из храма меня выводят жрецы.

— Вашество, сегодня не день жертвоприношения! Сам пришел, сам и убирайся!

— Кстати, о жертвоприношениях! — вдруг захотелось мне поднять волнующий меня вопрос.

— Ты не слышишь, что ли? Уходи! — оборвал меня змей. — Сеанс окончен, а следующий еще не проплачен. Так что, вали давай!

Факелы резко вспыхнули, пронзили пламенными пиками пространство храма и вернулись в свое изначальное состояние. Я почти физически почувствовал, что идол передо мной — просто крашенная деревяха. Бог ушел.

Пришлось просто его послушаться. Толкая створки ворот храма, я размышлял над фразой про непроплаченный сеанс. Что Червяк имел в виду? Что надо сделать, чтобы он снова заговорил со мной? Ни к каким особым выводам я не пришел, ибо, шагнув за порог, наткнулся на Медработника. Тот вырядился по всей форме: с обилием перьев, торчащих из разных мест, в пестрой накидке и ярком плаще.

«Подслушивал?» — зло подумал я. Но кажется, ошибся.

Жрец сидел, склонившись над алтарем, и что-то увлеченно там делал, пока я не прервал его скрипом старых, рассохшихся ворот. Он повернулся ко мне — и даже забыл сделать дежурный поклон своему властителю. Не проигнорировал, а именно забыл. Потому что, мазнув по мне взглядом, Медработник весь сразу напрягся. Словно, охотничья собака, он весь подался в мою сторону. Кажется, он даже принюхиваться начал.

Наконец, слегка смутившись своего странного поведения, подошел ко мне.

«Может, хоть пособолезнует?» — пробурчал я про себя. На похороны ему, видите ли, было в лом идти! Сидел тут, лоб свой молитвами разбивал. Это, конечно, важнее…

Но Медработник даже этого не сделал. Впрочем, подобное у четлан вообще не очень принято. Смерть для них — обыденность. Пожил здесь, умер, теперь будешь жить в другом месте. Я в верованиях местных еще толком не разобрался, но, сдается мне, так у всех варваров. Когда живешь в такой парше, когда можешь помереть от любой болячки или раны. Когда даже голод может тебя убить (это реальный вариант!) — короче, с такой жизнью тебя может примирить лишь непоколебимая уверенность в том, что есть мир иной. И он лучше этого. Вот тогда можно себя заставлять вставать каждое утро и идти на тяжелую работу или опасную войну. На любое непотребство, предлагаемое в этом мире. Это лишь я, несчастный беглец из комфортного будущего, видел в смерти нечто ужасное. Полагаю, мои страдания по поводу Соловушки всем вокруг кажутся очередной блажью туповатого Недоноска.

Никаких соболезнований, короче. Жрец подошел ко мне (все еще исследуя своим недоверчивым взглядом), затем протянул руки: