Размытая тень промелькнула перед глазами собравшихся, и в следующее мгновение кости руки нападавшего громко хрустнули в железном захвате Серого. Излучинец завопил от нестерпимой боли, Вапачиро брезгливо отбросил его к землякам.

— Кто сделать шаг — смерть, — тихо бросил он.

Безоружный, с опущенными руками, неподвижный — он был самой смертью.

Я, правда, почти ничего не видел. За эти мгновения смог лишь отпрыгнуть назад, сжаться за щитом — и мучительно пытался понять, насколько смертельна рана в спине. Меня переполнял ужас! Больше всего хотелось бросить оружие и спрятаться за спину Серого.

В это же время Носач тяжело поднялся. Ноги его были в крови, тело в поту, грудь тяжело вздымалась. Он проигрывал по всем фронтам, но сдаваться не собирался. Это был воин — не лучшего пошиба, но воин. Он готов был сражаться и умереть, если придется.

А я нет.

Я сидел за щитом, полностью уступив инициативу противнику. И противник почуял мой страх. Пошел вперед и принялся «расстреливать» щит с удобной для него дистанции. Копье длиннее, гораздо длиннее «кирки». Победить можно, только сократив расстояние. Но я не мог заставить себя перейти в атаку! Если первая рана в предплечье лишила меня страха, то вторая — в спине — вернула его стократно. Острое осознание того, что это не учебная тренировка, а бой насмерть — подавляла мою волю. Я всё делал хорошо: умело отводил удары щитом, ловко закручивал нашу пару в удобную мне сторону… Но я был обречен на поражение. После первой же ошибки. А Носач теперь мог делать их сколько угодно.

Это ужасно, когда ты всё понимаешь, но ничего не можешь сделать!

— Вперед! — даже Глыба не выдержал и рыкнул из своего нейтралитетного уголка.

Но я боялся «вперед». Я мог только назад и влево.

Вообще-то обороняться можно бесконечно долго. Носач вполне мог бы запыхаться по второму разу… Кто знает: может быть, даже умереть от инфаркта… Беда в том, что сейчас вся нагрузка боя доставалась самой слабой части моего организма — правой руке. И ей было уже совсем хреново. Щит становился неподъемным, каждая мышца усохшей руки нестерпимо болела. В очередной (двадцатый? сотый?) раз она отвела копье недостаточно далеко в сторону — и острый обсидиан рассек кожу на моей голени. Я вскрикнул и припал на колено, больше от неожиданности, нежели от боли. Но Носач почувствовал удачу! С рычанием он кинулся вперед, пнул меня в щит, заставив завалиться на спину. Единственное что я успел сделать — это закрыть тело щитом. Тяжелой ногой Иттануака придавил меня, как черепаху, и широко замахнулся копьем.