Вот она. Интересная деталь.

— Мужчинам, — поясняла управляющая, — обычно жалуют фарфоровые яйца с росписью, ручной работы с Императорского завода. Изящные вещицы с вензелями или ликами святых. Дамам же достаются подарки посерьезнее. Яйца из яшмы, агата, иногда из перламутра. В прошлом году, поговаривают, Мария Федоровна собственноручно расписала несколько штук для своих любимых фрейлин. Особый знак монаршей милости.

Пока Варвара говорила, разрозненные детали в моем сознании сцеплялись в единый механизм. Традиция обмена драгоценностями существовала, и «Небесный Иерусалим», пусть и далекий по форме от каноничного яйца, идеально вписывался в этот контекст. Однако роль одного из многих, пусть и дорогих, сувениров меня не устраивала. Моему изделию требовалось солировать.

Церемония вручения складня Александру представляла собой тот самый уникальный рычаг, способный перевернуть мир. Сдача заказа трансформировалась в грандиозную промо-акцию, затмевающую даже успех в Гатчине.

Задача усложнялась. Простого присутствия было мало. Требовалось стать частью сценария. Государь должен принять этот дар из рук Митрополита не в тиши кабинета, а публично. Имя «Саламандра» обязано прозвучать в этих стенах как подпись творца, создавшего главный артефакт.

— Варвара Павловна, — перебил я поток ее восторгов. — Мне необходимо быть на этой церемонии.

Взгляд женщины наполнился сочувствием.

— Григорий Пантелеич, это практически невозможно. Допуск осуществляется строго по спискам, утвержденным обер-камергером. Первые чины двора, свита, высшее офицерство…

— Значит, список придется скорректировать, — задумчиво протянул я.

Мозг уже перебирал варианты, отсеивая слабые звенья. Элен. Воронцов. Толстой. И, разумеется, сама Мария Федоровна. Пришло время задействовать всю агентурную сеть. Времени оставалось мало.

Подойдя к окну, я наблюдал, как в сгущающихся сумерках зажигаются огни Петербурга. Там, за стеклом, бурлила жизнь столицы.

Варвара Павловна удалилась, оставив после себя шлейф фиалкового аромата, забирая свои бумаги, трезво оценивая то, что я сегодня не настроен на бюрократические дела. Оставшись в одиночестве, я вернулся к мыслям о предстоящей пасхальной кампании. План выходил на грани фола, и для реализации требовалась мобилизация всех ресурсов. В голове уже выстраивалась очередь на аудиенцию: начать с Элен или сразу рискнуть, обратившись к Марии Федоровне?

Стратегические выкладки прервал тихий, виноватый скрип петель. Меня отвлекло появление Ивана Петровича, застывшего на пороге. Изобретатель выглядел странно: вечная искра азарта в глазах погасла, плечи поникли, а в руках он тискал свернутый в трубку чертеж, напоминая провинившегося семинариста. Смущение и, пожалуй, легкий испуг читались в каждой его позе.