Поленья уютно потрескивали в камине, согревая спину, пока я лениво перебирал бумаги на столе. Залитый робким мартовским солнцем кабинет казался самой надежной гаванью в мире — полный штиль. После недель лихорадочной гонки и ночных бдений организм наконец переключился в режим энергосбережения. Расслабленность, контроль, тишина.

Вчера мы долго беседовали с Кулибиным, который бился над своим «огненным сердцем», напоминая медведя, пытающегося вскрыть хитрый улей.

Мы просидели до полуночи. Разглядывая его чертежи — гениальные по замыслу, но наивные по исполнению, — я с удовольствием просвещал механика насчет азов термодинамики, до открытия которых оставалось еще лет тридцать-сорок.

— Смотри сюда, Иван Петрович, — авторучка вычерчивала график цикла. — Твоя беда во времени. Искра опаздывает. Не толкай поршень, когда он уже пошел вниз, встречай его, как кулаком в лоб, в пике сжатия. Вот здесь, на подъеме…

В глазах старого упрямца зажегся огонь понимания. Лицо озарилось восторгом. Хлопнув себя по лбу и сгребая чертежи, он, бормоча благодарности, кинулся к верстаку — перетачивать кулачковый вал. Приятно иногда почувствовать себя прогрессором.

Вернувшись в настоящее, я окинул взглядом заваленный стол. Эскизы, расчеты, наброски. «Поэзия» для Вяземского, «Тверские регалии» для Великой княжны, «Древо Жизни» для вдовствующей императрицы… Столько всего надо сделать, но я поймал какую-то расслабляющую волну.

План на сегодня прост: начать готовить «ответ» Вяземскому, закрепляя вчерашний успех, и навестить Элен. Только ее связи могли обеспечить мне пропуск на закрытую пасхальную церемонию в Зимнем. На крайний случай, напрошусь к императрице.

В этот момент двор разорвал грохот. В ворота ломились, требуя немедленного доступа. Я нахмурился. Ума не приложу кто мог так себя вести. Снизу донесся топот множества тяжелых сапог по брусчатке, лающий перелай команд и испуганный вскрик Ефимыча. Поднявшись из кресла, я вслушался в нарастающий шум.

Дверь кабинета распахнулась с грохотом ударившись о стену. На пороге Варвара Павловна. Из горла у нее вырывался сдавленный хрип.

— Григорий Пантелеич! — наконец выдавила она. — Сыскной приказ!

Договорить ей не дали — грубо оттеснили плечом. В кабинет, чеканя шаг, вошла тройка.

Во главе процессии двигался подтянутый офицер в темно-зеленом мундире с серебряным шитьем. От его фигуры веяло холодом. За его спиной маячили двое в штатском — крепкие, стриженные под ноль, с лицами, лишенными всякого выражения. Профессиональные костоломы, чья функция — действовать, не думать.