Княгиня осторожно коснулась прохладных золотых ветвей, провела пальцем по глянцевому боку закрытого бутона. Её ладонь скользнула по серебряным «корням», вживленным в породу, — тем самым тепловым мостам, над калибровкой которых мы с Прошкой не спали ночами.

— Здесь… пусто, — растерянно произнесла она, оборачиваясь к залу. — Просто камень и металл. Никаких секретов.

Вяземский торжествующе хмыкнул, уже набирая воздух для финальной реплики.

— Может в корнях спрятан рычаг, — перебил я его, не сводя глаз с рук хозяйки. — Они ведь выглядят как живые, верно?

Княгиня, повинуясь моему голосу — или инстинктивному желанию согреть безжизненную материю — плотно накрыла ладонями серебряные жилы у основания композиции.

Стало тихо, ни одного шепотка. Абсолютный вакуум звука. Все ждали моего фиаско. Вяземский уже снова приоткрыл рот, явно формулируя ядовитую эпитафию моей репутации.

Сбоку донесся скрежет — это Прошка сжал зубы так, что, казалось, сейчас хрустнут кости.

— Ну давай же… — едва слышный шепот, похожий на молитву. — Давай, родная…

Секунда. Две. Пять.

Эффекта ноль. Теплопроводность серебра высока, но массивный камень работал как мощный радиатор, поглощая и рассеивая драгоценные джоули энергии. Термодинамика — дама капризная, ее не поторопишь, но толпе этого не объяснить. Инертность системы играла против нас.

Десять секунд.

Время превратившись в черную смолу. Тишина давила. Скепсис на лицах гостей проступал всё отчетливее. Кто-то шепнул остроту соседу, дама в первом ряду разочарованно вздохнула, поправляя шаль. Чуда не случилось. Истукан остался истуканом.

На лице Вяземского появилось выражение триумфатора. Он уже предвкушал, как размажет меня одной фразой, как уничтожит «механического шарлатана» силой высокого слога.

И вдруг пространство разрезал звук. Не металлический щелчок пружины, не скрежет шестеренок, а чистый, протяжный, серебристый звон — нота «ля» второй октавы, возникшая словно из воздуха. Она «прыгнула» под потолок, войдя в резонанс с хрусталем люстр и бокалами в руках гостей. Печальный, высокий звук, похожий на последний вздох или плач далекой звезды. Он пробрал до мурашек, заставив сердца пропустить такт.

Вяземский вздрогнул. Заготовленная колкость застряла в горле, торжествующая усмешка сползла, сменившись растерянностью человека, чья картина мира только что дала трещину.

Началась цепная реакция.

Словно ускоренная съемка весеннего пробуждения. Медленно, без рывков, с гипнотической плавностью биметаллические пластины внутри бутонов, нагретые теплом княгини, начали изгибаться. Лепестки розового халцедона, казавшиеся монолитом, дрогнули и поплыли в стороны. Это было распускание — органичное, полное скрытого напряжения. Камень подавался, раскрываясь навстречу тепловому источнику, обнажая полированную, влажно блестящую сердцевину.