Прошка бесшумно внес поднос с чаем. Старик проводил его взглядом и коротко кивнул.

— Племянник мой, князь, — гость криво усмехнулся, — человек с причудами. Брезгливо так на нее посмотрел, поморщился. «Приведи свою рухлядь в порядок, дядя, фамильная вещь, а выглядит как мусор». Выдал три рубля на починку, да еще сострил вслед, мол, проверю утром, не пропил ли. Вот я и метался по городу. Да только на Невском с такой мелочью возиться брезговали. Один высмеял, другой за порог выставил. От полного отчаяния я и забрел к твоему Поликарпову.

Он сделал глоток, прикрыв глаза.

— Оставил я ее, а сердце — камнем вниз. А утром племянник тенью стоит, и вы оба. И в руках у князя моя фибула, да только… иная. Живая. Словно ее только что из горна самого Творца достали. Я тогда и слова вымолвить не мог. А ты забился в угол, молчал как рыба. Но я-то понял сразу, чьих это рук дело.

Чашка со стуком опустилась на блюдце.

Он замялся, подбирая слова.

— После того, как племянник мой вас… выкупил, дела мои пошли в гору. Он, в благодарность за то, что я ему такое сокровище указал, помог мне с долгами, выхлопотал небольшую должность в Коллегии. Не ахти что, но на хлеб с маслом хватает. Живу тихо, в дела не лезу. А ведь в нашу первую встречу я был не богаче самого Поликарпова…

Сентиментальная часть аудиенции, кажется, подошла к концу.

— Вы ведь здесь не ради воспоминаний о прошлом, верно? — мягко заметил я, поглаживая набалдашник трости. — К чему это предисловие?

Старик выпрямился, и его лицо мгновенно осунулось. Сквозь лоск добротного сюртука проступила старая боль.

— Беда у меня, Григорий Пантелеич. И единственный человек, способный ее разрешить — это вы. Проблема всё в той же фибуле.

Он нахмурился, не понимая о чем толкует старик.

— После той истории племянник, князь Оболенский, оставил вещицу у себя. «В уплату за долги», — шутил он, но я не роптал, ведь по сути я был вам обязан жизнью. Он носил ее не снимая, хвастался на каждом углу, называл «первым росчерком Саламандры». Она стала его личным амулетом.

Старик судорожно сглотнул, голос его дал трещину.

— Месяц назад на приеме был гость. Старый коллекционер, князь Юсупов. Человек тяжелый, с дурной славой. Про таких говорят: если ему вещь в душу запала, он ее вырвет вместе с душой владельца.

Я внутренне подобрался. Фамилия Юсупова в Петербурге была синонимом хищнической алчности.

— Юсупов вцепился в фибулу взглядом. Долго вертел, цокал языком. А потом… он просто объявил племяннику, что отныне эта безделушка принадлежит ему. В счет какого-то замшелого карточного долга, о котором Оболенский и думать забыл. Племянник пытался возражать, но против Юсупова он — камыш против бури. Испугался. И отдал.