— До десяти! — с гордостью отрапортовал Прошка.

— Негусто, — усмехнулась Варвара. — Ладно, полезай. Назначаю адъютантом. Держи инвентарь.

Она сунула ему тубус с чертежами и грифельную доску. Просиявший Прошка шмыгнул в повозку. У ворот процессию провожал Ефимыч. Скрестив на груди могучие руки, он неодобрительно качал головой, глядя на Катеньку.

— Варвара Павловна, помилосердствуйте, куда ж с дитем по такой хляби, да на развалины? — пробасил он. — Не женское дело по стройкам шастать.

Уже устроившись на сиденье, Варвара обернулась через плечо:

— Ничего, Ефимыч, пусть привыкает. Будущая хозяйка обязана знать, откуда ее капиталы растут. Трогай!

Повозка, скрипнув, качнулась и тяжело покатила вперед. Кучером был Лука, назначенный в провожатые Ефимычем.

Выбравшись на набережную, экипаж окунулся в городской шум: крики извозчиков, грохот колес по брусчатке, перезвон колоколов. Пока Катенька, прилипнув к стеклу, восторженно провожала взглядом прохожих, Прошка решил соответствовать моменту. Вспомнив, как Григорий Пантелеич, нахмурившись, чертит на бумаге непонятные, но явно гениальные схемы, он принялся копировать наставника.

Напустив на себя вид чрезвычайной важности — Варваре пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться, — мальчишка водрузил на костлявые колени грифельную доску. Нахмуренные белесые брови, высунутый от усердия кончик языка: работа предстояла серьезная. Грифель скрипел, рождая на темном поле хаос линий. Проплывающий мимо дом с колоннами тут же превращался в кривой квадрат, перечеркнутый палочками, а проезжающая карета мутировала в загогулину на колесиках, подозрительно напоминающую жирную гусеницу. Рядом возникла фигура лошади, которую при желании можно было принять за истощенную собаку. Все это щедро удобрялось загадочными точками и закорючками — для пущей секретности.

Катеньке быстро наскучило однообразие фасадов. Перегнувшись через сиденье, она некоторое время молча, с пугающей детской серьезностью изучала творчество соседа.

— Ты чего делаешь? — наконец спросила она, ткнув пальчиком в «лошадь».

— Заметки, — солидно, не отрываясь от процесса, буркнул Прошка. Он как раз пытался зафиксировать пролетевшего голубя, выходившего похожим на летучую мышь-монстра. — Дела фиксирую. Важные. Чтоб не забыть.

В голосе сквозило столько напускной деловитости, что Катенька не выдержала. Прыснула звонко:

— Да ты же писать не умеешь! Это не дела, а каракули! Мама мне уже буквы показывала, я знаю!

Прошка вспыхнул до корней волос. Его, только что приобщившегося к тайнам большого дела, публично разжаловали в неучи. Рывком отвернувшись, он прикрыл доску рукой.