Он вскинул бровь.

— Где?

— Неважно.

— Для меня — возможно.

— Для меня важно другое, — сказал я. — Если я прав, у нас сейчас счет идет не на часы.

Федор опустил взгляд на бокал у меня в руках.

— Можно там что-то понять?

— Может, да. Может, нет. Я не собираюсь изображать из себя аптекаря. Посмотрю на стекло. На остаток вина. На осадок, если он есть. На цвет. На то, как оно ляжет на чистое дно. Иногда и этого хватает, чтобы не выглядеть сумасшедшим.

— Сам денек сумасшедший, — буркнул он. — Дуэль, юнец, Элен.

— Не напоминай.

Карета качнулась на повороте. Удерживая бокал в равновесии, я поймал себя на горькой мысли о прошлой жизни: подобный инцидент неминуемо обернулся бы полицейским протоколом, сиреной скорой помощи и общей истерикой. Местное же общество предпочитало оборачивать любую беду в приличия — отличные условия для любителей красивых отравлений.

— Лодыгин с Федором Михайловичем исчезли, — сказал Толстой.

— Я заметил.

— Слишком быстро.

— И слишком кстати, — ответил я.

Он помолчал.

— А Коленкур, наоборот, оказался рядом.

— Тоже заметил.

— Что скажешь?

— Скажу, что если человеку вдруг становится плохо на балу, а французский посол уже возле него и распоряжается так, будто репетировал, у меня это вызывает вопросы.

— Обвинение громкое.

— Я не обвиняю, — сказал я. — Я запоминаю.

Толстой чуть качнул головой.

— Правильно. Пока что у нас есть только больная женщина, разбитый бокал и две испарившиеся физиономии.

— Достаточно, чтобы ночь не была скучной.

Впервые за весь путь на лице графа мелькнуло подобие усмешки, почти сразу сменившееся мрачной задумчивостью.

— Все равно не сходится.

— Что именно?

— Мальчишка.

— В каком смысле?

— В таком, что его обида была настоящая, — сказал Федор. — Глупая, доведенная до дурного блеска, а все же настоящая. Я это видел.

— И я видел.

— Тогда что? Его использовали, а он и рад был влезть?

— Похоже на то.

Он снова уставился в темноту за окном. Снаружи мелькнул редкий фонарь, на секунду высветив край его лица перед погружением в прежний мрак.

— Мне одно не нравится, — сказал я. — Если это яд, то зачем так грубо? Во дворце. На балу. При людях.

— Чтобы никто не думал о яде, — бросил он. — Чтобы все думали о слабости, нервах.

— Может быть.

— Или чтобы спешно вывезти ее оттуда.

Услышав это, я резко поднял глаза. Неужели ее сейчас везут добивать? Да нет же, там Юсуповы.

Во дворце Элен неминуемо оказалась бы под прицелом десятков жадных взглядов, обрастая ворохом врачебных советов и придворных домыслов. Срочная эвакуация блестяще решала эту проблему: жертву увезли, оставив толпу упиваться собственными шепотками. Удобно.