Толстой вдруг ударил ладонью по колену, в его голосе звучала лютая злость.
— Я дурак.
— С этим можно жить, — мрачно ответил я.
Он посмотрел на меня прямо.
— Дуэль.
Я вопросительно приподнял бровь.
— Нас всех вытащили из залы, — прошептал граф. — Меня. Воронцова. Тебя. Всех, кто мог влезть, заметить, спутать руку, поднять шум не там, где им хотелось. А пока мы возились с этой дрянью в галерее, ударили по ней.
Глава 10
Интерлюдия.
Накануне бала 1811 г.
Решение созрело и успело отстояться, затвердеть.
Вокруг бурлила жизнь свежеотстроенного особняка, в коридорах грохотали сапоги, из глубины комнат доносилась перебранка рабочих, по двору с руганью волокли доски. Эти стены принадлежали ей.
Глядя на кружащий за окном снег, Элен мысленно возвращалась к недавнему пепелищу. Почерневшие балки, въевшаяся в сугробы копоть, вереница чужих лиц с подобающим случаю сочувствием… и Коленкур.
Мерзость в том, что посол играл безупречно.
Сорвись француз хоть раз, прояви он открытый напор или пророни грубую угрозу — стало бы легче. Прямого врага ненавидеть легко, но его участие выглядело настолько гладким, что к нему невозможно было придраться.
После пожара его визиты участились. Вроде бы случайные вопросы касались вещей, совершенно посторонних для дипломата. Он задерживался на деталях, пропускаемых мимо ушей; однажды чересчур подробно расспросил о ремонте в дальнем крыле. В другой раз бросил пару слов о спасшихся из огня людях, окинув Элен цепким, оценивающим взглядом безо всякого следа соболезнований.
Прямых улик не существовало, при всем этом, по мере распутывания клубка, случайности таяли. Поджог явно выбивался из ряда пьяных выходок или бессмысленной мести. Огонь пустили с расчетом. Кто бы ни отдавал приказ, Коленкур определенно держал в руках одну из направляющих нитей — иначе его удивительную осведомленность объяснить не получалось.
Участие людей посла в поджоге означало предупредительный выстрел. Видимо, слишком много нужных империи сведений приходит к Государю через салон мадам Элен.
Следующий удар не заставит себя ждать. Оставлять Коленкура в живых, пассивно ожидая его следующего хода, было нельзя. Сегодня подожгли дом, завтра доберутся до людей. Гарантий того, что следующей жертвой станет она сама, а не кто-то из близкого окружения, попросту не существовало. Она была уверена, что Сперанский не одобрит эту затею. Но у нее не было выбора.
Григорий, да и Толстой с Воронцовым… Сама мысль о нависшей над ними угрозе отрезвляла. Рискуя собственной головой, женщина еще способна на колебания. Когда же речь заходит о тех, кого она любит, сомнения испаряются без следа. Саламандру она любила.