На очередной станции пришлось выйти размять затекшие ноги. У крыльца двое местных купчиков громко обсуждали привезенный из города ящик с модным французским барахлом — флаконами, лентами и зеркальцами. Глядя на этих дельцов, я внезапно свернул на совершенно иную тропу.
Бренд «Саламандры» зашел бы здесь «на ура».
Местная публика обожает пускать пыль в глаза. Петербург давит изяществом, а первопрестольная размахом. Местные толстосумы и старые боярские фамилии перегрызут друг другу глотки за право обладать эксклюзивной вещицей от столичного мастера. Только дай повод.
Перспективы рисовались жирные. Вторая мастерская, стабильный денежный поток, полноценная коммерческая сеть между столицами.
Но ведь впереди 1812 год.
Сквозь глянцевые картинки с золотыми куполами проступал пепел. Пожар и брошенные дома. Город ляжет на алтарь войны.
Вернувшись в повозку, я махнул рукой Ване. Лошади рванули с места. Выгода от московского филиала очевидна. Но вкладывать ресурсы в город, обреченный стать гигантским костром?
В густых сумерках показались заставы. Впереди раскинулся богатый мегаполис своего времени, сулящий одновременно горы золота и грандиозные хлопоты. Поглаживая большим пальцем саламандру на набалдашнике трости, я задавал себе крайне циничный вопрос.
Стоит ли открывать «Саламандру» в Москве, если однажды она все равно сгорит?
Глава 19
В Москву мы въехали под колокольный шум. Звонили наперебой, с разной силой и спешкой. На крутых поворотах заливисто скрипели полозья, лошади густо дымились паром от крепкого мороза. Извозчики орали друг на друга. Между санями, возками и купеческими подводами бесконечно мелькали пешеходы: в шубах и цветастых платках, в овчинных тулупах, в праздничном и совсем простом одеянии.
Москва, одним словом. После долгого пути в голове сутками крутится заезженная пластинка: сталь, бронза, ствол, чертежи, где купить, у кого не нарваться на дрянь, на чем нельзя жадничать, где потеряешь время и в каком месте.
Еще немного, и мой мозг начнет работать быстрее в ущерб качеству.
На перекрестке пришлось натянуть вожжи. Откуда-то сбоку густо потянуло ладаном и теплым воском, а над улицей снова поплыл звон, бьющий прямо над макушкой. Людей вокруг выросшего справа храма толпилось много, хватало и нарядных. Женщины выступали степеннее, мужики оделись почище, даже ругань у саней стихла до полушепота, словно и сквернословию в такой день полагалось знать меру.
Видать праздник какой-то.
Конец января, трескучий мороз, народ у церквей, шум такой, что мертвого поднимет.
Не выпуская вожжей, Ваня перекрестился на купола скупым движением человека, который не делает из веры показушничества.