После этого у меня вырвалось:

— Федор, нужен Беверлей. Сейчас.

Толстой медленно повернул голову. Он все еще сверлил взглядом дверь, за которой скрылась Элен, но лицо у графа побелело.

— Ты что, всерьез? — спросил он.

— Всерьез.

— Из-за чего?

— Из-за того, что я не видел ни одной «обычной слабости», где человек так хватается сперва за горло, потом за живот и его так быстро ведет после вина.

Граф выдержал паузу, такую, чтобы продемонстрировать очевидное: страшное слово уже крутится у него на языке, однако озвучивать его вслух он пока категорически отказывается.

— Бумагу, — сказал я ближайшему слуге. — Живо.

Лакей растерянно захлопал глазами. Не повышая голоса, Толстой просто одарил его таким взглядом, что мальчишка испарился, вернувшись д с плотной карточкой. Прижав листок к дверной панели, я принялся строчить на весу. Рука летала по бумаге почти рефлекторно, спасая мозг от погружения в панику.

Я написал коротко:

'К Беверлею немедленно.

Если еще возможно — вызвать рвоту.

Молоко, белок, вода.

Не давать уснуть.

Следить за дыханием.

Сберечь все, что пила'.

Потом, подумав, добавил еще одну строку: «Никаких лишних лекарств до осмотра».

Толстой заглянул мне через плечо.

— Ты пишешь так, будто уже решил, что это яд.

— Я решил, что тянуть нельзя, — ответил я. — А остальное пусть решает Беверлей. Но если мы сейчас упустим время…

Забрав карточку, он задумчиво повертел ее в пальцах и снова уставился на заветную дверь. Там уже Юсуповы вполголоса совещались с Коленкуром.

— Алексей Кириллович, — бросил Толстой.

Воронцов материализовался рядом, взял протянутую записку и пробежался по строчкам.

— Беверлей во дворце? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Но будет.

Он растворился в толпе. Тем временем зала понемногу приходила в себя. Оркестр безмолвствовал, гости перешептывались вполголоса. Оказавшиеся на галерке зеваки жадно вытягивали подробности у тех, кто застал хотя бы половину инцидента. Хороший бал не умирает в одночасье.

Мой взгляд зацепился за остатки раздавленного бокала на паркете. Крупный фрагмент с частью ножки валялся в стороне от винной лужицы, еще пара осколков блестела у самого края ковровой дорожки. Слуги в общей суматохе еще не успели их смести, заставив меня мысленно поблагодарить чужую растерянность.

— Прикрой меня, — сказал я Толстому.

— Уже.

Повернувшись вполоборота, граф надежно заслонил меня от любопытных глаз. Опираясь на трость, я нагнулся и аккуратно подцепил крупный осколок за самый край ножки, стараясь не расплескать имеющуюся жидкость. На внутренней стороне хрусталя все еще держалась подозрительная темная пленка, там же темнели жалкие остатки вина.