Когда Арчи поднял голову и глухо заворчал, я сначала не придала значения.

— Арчи, тихо, — бросила я, не отрываясь от таблицы.

Но пёс не унимался.

Не лаял — именно рычал. Низко. Предупреждающе. Так, как он однажды рычал на пьяного мужика у ворот.

Я подошла к окну.

Она стояла за калиткой под дождём. Без зонта. В светлом плаще, который уже промок на плечах, с мокрой прядью у щеки, с ладонью под животом — словно всё время помнила о нём и будто извинялась перед ним за мир. Даже с расстояния в несколько метров я узнала её сразу.

Рынок.

Светлые глаза.

Слишком внимательный взгляд.

У меня внутри всё похолодело так быстро, что я на секунду перестала слышать дождь.

— Мам, кто там? — спросил Глеб.

— Никто, — ответила я и сама услышала, как глухо это прозвучало.

Она подняла голову. Увидела меня в окне. И не ушла.

Сердце забилось где-то в горле.

Я могла не открывать. Должна была, наверное. Но во мне уже включилось что-то иное — не храбрость даже, а злое, прямое упрямство женщины, которая чувствует: сейчас будет больно, но только трусость сделает эту боль длиннее.

— Сиди здесь, — сказала я Глебу.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

Я вышла в коридор, накинула кофту и пошла к двери. Арчи поднялся следом, громадный, бесшумный, напряжённый. У крыльца я обернулась:

— Домой. Место.

Он не послушался. Конечно.

Калитку я открыла не сразу. Встала напротив неё, глядя через прутья на девушку, и только тогда заметила, какая она бледная. Не просто бледная — прозрачная почти. Как люди, которые давно не спят и давно боятся.

— Да? — спросила я.

Она сглотнула.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Мы знакомы?

Вопрос был жестокий. Намеренно. Я это понимала. Но и она понимала тоже.

— Мы виделись на рынке.

— Я помню. Что вы здесь делаете?

Она опустила глаза, потом снова подняла. Сразу. Через силу.

— Мне нужно поговорить с вашим мужем.

Слова были простые. Обычные. Но у меня в животе что-то обрушилось так, будто внутри сорвали перекрытие.

Я не двинулась.

— По какому поводу?

Она молчала.

Дождь капал с края крыши. Где-то в соседнем дворе гавкнула мелкая собака. За спиной сопел Арчи.

— По какому поводу? — повторила я.

— Я… — Голос у неё дрогнул. — Я не знаю, как это сказать.

И тогда я поняла.

Не головой. Телом.

Не из логики, не из цепочки совпадений, а всей кожей сразу, всеми нервами. Так иногда понимаешь смерть ещё до звонка. Или падение — ещё до удара.

Я открыла калитку.

— Заходите.

Она посмотрела на меня так, будто ожидала чего угодно, кроме этого.

— Я не хочу устраивать сцену.

— А я хочу услышать. Заходите.

Мы прошли на веранду. Я специально не пригласила её дальше. Не в дом. Не на кухню, где стоят мои чашки, где на холодильнике рисунок Глеба, где на спинке стула висит Матвеева толстовка. Есть границы, которые даже в аду хочется обозначить мелом.