— Куда мы едем? — спросила Лиза.

Мы.

Это «мы» отозвалось во мне глухим раздражением. Не потому, что я не понимал, как теперь всё устроено. Понимал. Именно это и бесило. Несколько месяцев назад можно было ещё притворяться, что есть «я» и отдельно обстоятельства. Теперь не получалось. Теперь была беременная женщина рядом, ребёнок, которого я не просил, но который всё равно уже существовал, и жена, смотревшая на меня так, словно я умер у неё на глазах, но почему-то продолжал дышать.

— К тебе, — сказал я.

— Надолго?

— Лиза…

— Я просто спрашиваю.

Нет, не просто. Конечно, не просто. Она спрашивала о том, о чём я сам боялся думать: это уже навсегда или всё ещё временно? Я уехал к любовнице или переселился к женщине, которая родит мне ребёнка? Разница огромная, хотя в обеих формулировках я выглядел одинаково паршиво.

— Пока так, — ответил я.

Её губы дрогнули.

— Пока так.

Я завёл машину.

Город за стеклом расплывался в вечерней серости, светофоры мигали, люди под зонтами бежали по своим нормальным делам, и меня вдруг накрыло таким диким ощущением нереальности, будто всё это происходит не со мной. Будто я просто смотрю фильм про мужика, который на ровном месте развалил семью, и сейчас вот-вот сценарист даст ему реплику, после которой всё магически наладится.

Не дал.

Телефон вибрировал в кармане. Я не доставал. Боялся, что это Матвей. Или Вера. Или мать. Или кто угодно из тех, кто уже получил свою порцию правды и теперь имеет полное право смотреть на меня как на дрянь.

У Лизы дома пахло ванильным освежителем и новой мебелью из ДСП.

Никогда раньше меня этот запах не раздражал. Сегодня — с порога. Маленькая квартира, белые стены, плед на диване, две кружки в раковине, детские каталоги на подоконнике, которые она, видимо, листала без меня. Я вошёл и впервые почувствовал не возбуждение от тайной территории, а тошноту от слишком явного будущего.

Она сняла плащ, повесила его на крючок и вдруг пошатнулась.

— Сядь, — сказал я машинально.

— Не надо со мной командным голосом.

— Ты бледная.

— А ты наблюдательный.

Она ушла в кухню. Я остался в коридоре, не сняв обуви. Как чужой. Как человек, которого впустили, но который сам до конца не решил, заходит он в жизнь или в ловушку.

Сел на пуфик. Обхватил голову руками.

Перед глазами стояла Вера.

Не плачущая. Не кричащая. Хуже.

Спокойная. Белая. С таким лицом, будто из неё разом вынули весь воздух, а она всё равно нашла, чем дышать — одной ненавистью.

Я много раз представлял, как она узнает. Мужики вообще любят воображать катастрофу в смягчённой версии. Ну, будет скандал. Ну, покричит. Ну, поплачет. Потом поговорим. Объясню. Скажу, что запутался. Что не хотел. Что сам не знаю, как так вышло. Что я всё равно люблю её и детей.