Как будто слово «люблю» может стереть факт чужой беременности.

Как будто любовь вообще что-то значит, если ты не умеешь держать штаны застёгнутыми.

— Будешь чай? — донеслось из кухни.

Я поднял голову.

— Нет.

— Поесть?

— Нет.

— Тогда что ты будешь?

Я встал и прошёл к ней.

Лиза стояла у столешницы, обеими руками опираясь о край, будто устала не телом — жизнью. На плите кипела вода. Она не смотрела на меня.

— Ты довольна? — спросил я.

Спросил — и сразу понял, насколько это низко. Но было поздно.

Она обернулась медленно.

— Довольна? Ты серьёзно?

— Ты получила, чего хотела. Теперь все знают.

— Я хотела не этого.

— А чего? Чтобы я и дальше мотался между вами, пока ты не родишь? Чтобы ребёнок появился как сюрприз на семейном празднике?

Её лицо изменилось. В нём проступило что-то холодное, взрослое, почти незнакомое.

— Не смей сейчас делать из меня главную виноватую, — сказала она тихо. — Не смей. Я не залезала к тебе в штаны одна. Не выдёргивала тебя из дома за шкирку. Не обещала себе, что всё контролирую. Это ты приходил. Ты говорил. Ты оставался. Ты не предохранялся. Ты потом целовал меня в живот и говорил, что мы разберёмся. Не я одна это сделала.

Я отвернулся.

Потому что она была права.

Потому что правда из уст той, на кого ты только что пытался спихнуть половину своего позора, звучит особенно унизительно.

Чайник щёлкнул.

Лиза вздрогнула и вдруг села прямо на табурет, словно ноги отказали.

— Мне страшно, — сказала она, не глядя на меня.

И на секунду во мне что-то дрогнуло. Не любовь. Не нежность даже. Что-то человеческое, примитивное: передо мной беременная женщина, которой плохо, а я стою и меряюсь с ней своей несчастной мужской трагедией.

Я подошёл, присел перед ней.

— Лиз.

Она подняла глаза. Красные, усталые.

— Что теперь будет?

Я открыл рот.

И не нашёл ни одного ответа.

Потому что «не знаю» — это честно, но жалко.

«Разберёмся» — уже было.

«Всё будет хорошо» — ложь.

«Я с тобой» — слишком большая фраза для человека, который час назад ещё стоял на веранде собственного дома и думал, как бы отмотать день назад.

— Я сниму вещи завтра, — сказал я наконец. — Поговорю с Верой. С детьми. Потом…

— Потом? — повторила она.

— Потом будем думать.

Она закрыла лицо ладонями.

И я понял, что этот ответ её добил.

Конечно. Женщина с ребёнком внутри не может жить в «потом». Ей нужны сроки, стены, решения, кроватка, фамилия, уверенность. А я по-прежнему разговаривал так, будто речь о переносе встречи.

В коридоре зазвонил телефон.

Я достал его с таким чувством, будто вытаскивал осколок из мяса.

Матвей.

Сердце ударило тяжело.