Матвей посмотрел на меня с тем безжалостным подростковым скепсисом, который не терпит фальши.

— Не надо мне сейчас это говорить.

И я почти рассмеялась.

Потому что да. Не надо. Сын знал меня слишком хорошо. Знал, когда я вру себе самой.

— Ладно, — сказала я. — Тогда честно: я не знаю, как справляться. Но буду.

Он кивнул. Приемлемый ответ.

Мы сидели молча ещё несколько секунд. Потом я встала.

— Надо собрать его вещи.

Матвей поднялся тоже.

— Я помогу.

— Нет.

— Мам…

— Нет, Матвей. Ты не будешь собирать отцу трусы после того, как он ушёл к беременной любовнице. Это не твоя работа.

Он вздёрнул подбородок.

— А твоя?

Я устало прикрыла глаза.

— К сожалению, сейчас — моя.

Собирать вещи мужа после измены — занятие унизительное до какого-то первобытного уровня. Будто тебя не просто предали, а ещё и заставили быть при этом аккуратной хозяйкой. Я достала с антресолей старую дорожную сумку, потом вторую, потом пакеты. Открывала шкафы, вытаскивала рубашки, свитера, носки, ремни, зарядку, бритву, документы, и каждая вещь будто подтверждала реальность: да, это случилось. Да, это не страшный сон. Да, вот он, размер твоего брака — в литрах ткани, кожи и пластика.

На полке в спальне лежали его часы, которые я подарила ему на сорок лет. Дорогие. Долго копила. Он тогда обнял меня и сказал: «Ты у меня лучшая». Я взяла часы в ладонь, посмотрела на них и неожиданно чётко вспомнила, как он потом в ту же ночь уснул у меня на плече.

Как можно было после этого спать с другой?

Вопрос бессмысленный, конечно. Люди как-то умудряются. Человеческая подлость вообще прекрасно уживается с привычкой есть борщ, гладить детей по голове и целовать жену в висок. Моральный разрыв редко мешает бытовой ловкости.

Я положила часы в сумку.

Потом достала снова.

Нет. Эти останутся. Продам к чёрту, если понадобится. Или отдам Матвею, когда вырастет. Или утоплю в компоте. Неважно. Но не ему.

В комоде нашёлся конверт с фотографиями. Бумажными, старенькими — мы давно почти не печатали снимки. Я села на край кровати и вытащила верхнюю.

Мы у моря. Мне двадцать два. Ему двадцать четыре. Я худющая, загорелая, смеюсь в камеру, а он держит меня за талию так, будто боится отпустить. На второй фотографии мы с новорождённым Матвеем, оба не спавшие, счастливые, страшные. На третьей — зимний лес, санки, я в красной шапке, Андрей с термосом, снег на ресницах.

Я смотрела и чувствовала, как прошлое пытается защититься. Как мозг судорожно вытаскивает доказательства: нет, он был не только этим. Не только ложью. Он любил. Он заботился. Он смеялся. Он был настоящим.