Наверное.

Но от этого не становилось легче. Наоборот. Если бы он всегда был дрянью, пережить было бы проще. Гораздо больнее, когда предаёт человек, у которого в тебе действительно была прописка.

Я засунула фотографии обратно так резко, что порезала палец уголком.

Кровь выступила маленькой яркой бусиной.

Вот и хорошо.

Хоть какая-то боль сегодня честная, понятная, локальная.

Из коридора донёсся тихий голос Матвея:

— Мам.

Я вышла.

Он стоял у двери с телефоном в руке.

— Он звонил.

— И?

— Я сказал, чтобы сам забрал вещи.

Я кивнула.

— Правильно.

— Он просил поговорить с тобой.

— Не сегодня.

— Я так и сказал.

Я посмотрела на сына. На его упрямо сжатый рот. На усталые глаза, которые сегодня стали старше.

— Спасибо.

Он отвернулся, будто благодарность была чем-то неловким.

— Ты есть будешь? — спросил он.

Вопрос был почти комичный в своей обычности. Но я вдруг поняла, что именно такие вопросы и держат мир от полного обрушения.

— Не знаю.

— Надо. У тебя лицо как у человека, который сейчас упадёт.

— Очень романтичное описание.

— Какое есть.

Я всё-таки усмехнулась.

— Сделай чай?

— Уже сделал.

Конечно. Конечно, сделал.

Пока я собирала предательство по шкафам, мой пятнадцатилетний сын пошёл и поставил чайник.

Я чуть не расплакалась снова, но из злого упрямства не стала.

— А Глеб? — спросила я.

— Я ему мультик включил. Он лежит. Ждёт тебя.

Я кивнула и пошла к младшему.

Он не спал. Лежал поверх одеяла в обнимку с плюшевым тигром и смотрел в стену. Глаза огромные. Испуганные.

— Малыш, — позвала я тихо.

Он сел сразу.

— Папа ушёл?

Вот так. Без кругов. Дети, похоже, сегодня решили добивать меня прямотой всей семьёй.

Я села рядом на кровать.

— Да.

— Куда?

И вот здесь мне захотелось завыть.

Потому что как объяснить пятилетнему ребёнку измену? Что сказать? Что папа полюбил другую тётю? Что у папы теперь будет новый ребёнок? Что взрослые иногда ломают всё руками, а потом называют это «сложной ситуацией»?

— Папа пока поживёт отдельно, — сказала я.

— Почему?

Я взяла его ладошку в свою.

— Потому что папа сделал очень плохую вещь.

— Какую?

Господи.

— Взрослую плохую вещь, — выдохнула я. — Которая касается только нас, взрослых.

— Он тебя обидел?

Я закрыла глаза.

— Да.

— Сильно?

— Да.

Глеб помолчал. Потом спросил совсем шёпотом:

— А ты теперь умрёшь?

Я дёрнулась, как от удара.

— Что? Нет! Почему ты так подумал?

Он пожал плечами и уже зашмыгал носом.

— Когда люди плачут сильно, они иногда умирают. В мультике было.

Я прижала его к себе так крепко, что он пискнул.

— Я не умру. Слышишь? Не умру. Я с тобой. И с Матвеем. Всегда.

Он вцепился в мою футболку.

— А папа нас бросил?