И это оказалось страшнее, чем я думала.

Тишина не лечит, если внутри пусто.

Я лежала на узкой гостиничной кровати, смотрела в потолок и не понимала, что делать с руками. Не нужно было собирать завтраки. Напоминать про зубы. Искать второй носок. Отталкивать дога, которого тут, слава богу, не было. Моё тело проснулось по старой схеме — в готовности служить дому, а дома вокруг не оказалось.

Я взяла телефон почти сразу.

Сообщение от Глеба было голосовым, записанным, видимо, с помощью отца:

— Мам, я тебя люблю. У папы каша не такая. Пока.

Я закрыла глаза и рассмеялась сквозь что-то острое в горле.

Следом пришло короткое сообщение от Матвея:

Норм. Не переживай.

Вот и весь подростковый эпистолярный жанр.

День на работе оказался спасением. Таблицы, встречи, чужие лица, задачи, сроки — всё это собирало голову в кучу, не давая ей расползтись в сторону мыслей. Коллеги, конечно, что-то чувствовали, но не лезли. За это я была благодарна особенно.

Вечером, вернувшись в номер, я села у окна с пластиковым стаканчиком плохого кофе и впервые за долгое время ощутила не боль, а усталую свободу.

Никто не спросит, что на ужин.

Никто не хлопнет дверью.

Никто не посмотрит глазами, в которых вопрос о том, вернусь ли я.

Никто не напомнит мне самим своим существованием, что моя жизнь треснула.

И вот тут стало стыдно.

Потому что эта свобода была куплена слишком дорогой ценой.

На третий день позвонил Андрей.

— Всё в порядке? — спросил сразу.

— С кем именно?

— С тобой. С работой. С… — он запнулся, — с нами.

Я смотрела на огни чужого города за окном.

— У тебя есть дети и Лиза под рукой. Вот с ними и проверяй, всё ли в порядке.

— Глеб скучает.

— Я тоже.

— Он плохо спал ночью.

Сердце дёрнулось мгновенно.

— Температура?

— Нет. Просто просыпался.

— А Матвей?

— Делает вид, что ему всё равно.

Я усмехнулась.

— Значит, всё стабильно.

На том конце послышался короткий выдох, почти смешок.

И меня вдруг кольнуло. Не нежностью. Памятью. Мы же умели разговаривать так — обрывками, полутоном, на общей интонации.

Опасная вещь — привычная близость. Она переживает даже развод дольше, чем достоинство.

— Вера, — сказал он тише. — Ты там одна?

Я замерла.

Вопрос мог быть совершенно невинным. А мог — нет.

И именно это раздвоение меня почему-то насторожило и одновременно разозлило.

— Да. А что?

— Ничего. Просто…

— Просто что?

— Я думаю о тебе.

Вот так.

Без украшений.

Без осторожности.

Поздно, Андрей.

Слишком поздно.

Но сердце, как всегда, отреагировало прежде мозга — болезненным толчком. Потому что когда-то эта фраза была домом. Когда-то я жила в ней, как в тепле.