Не о сексе даже. Хотя и о нём тоже, конечно.

О её присутствии.

О том, как она всегда спала чуть на боку, подтянув колено.

Как ворчала, если я слишком громко закрывал шкаф.

Как в полусне могла спросить: «Ты воду выключил?»

Как зимой у неё всегда были холодные ноги.

Как она пахла после душа — не духами, а чем-то своим, тёплым, почти хлебным.

Память о теле женщины, с которой прожил большую жизнь, — самая подлая форма ностальгии. Потому что она не спрашивает, имеешь ли ты право скучать.

После её командировки мне стало хуже.

Парадоксально: её не было рядом, но из-за расстояния я вдруг острее почувствовал, что она живёт отдельно. Работает. Спит в другом городе. Разговаривает с людьми, которых я не знаю. Смеётся, может быть. Или нет. И я к этому уже не имею отношения.

Я начал думать о ней почти навязчиво.

Глупо, бессмысленно, поздно.

И, разумеется, Лиза это чувствовала.

Дети тоже чувствовали всё.

Глеб спрашивал о матери по сто раз на дню:

— Когда мама приедет?

— А она уже поела?

— А почему у неё голос в телефоне усталый?

— А она без нас не плачет?

Последний вопрос добил.

— Не знаю, сынок, — ответил я честно.

Потому что действительно не знал. И именно это оказалось одним из самых страшных последствий развода: я перестал знать, как она плачет.

Матвей вёл себя тише, но тяжелее.

Однажды вечером, когда Лиза уже легла, а Глеб уснул с мультиком, мы остались на кухне вдвоём. Он делал уроки, я пил чай. Тишина между нами была не мирной — настороженной, как в комнате ожидания перед плохими новостями.

— У тебя там кто-то есть? — спросил он вдруг, не поднимая головы от тетради.

Я чуть не подавился.

— Что?

— У мамы. Кто-то есть?

Вот оно.

Он тоже заметил.

И, похоже, проверял меня так же безжалостно, как я сам пытался проверять Веру.

— С чего ты взял? — спросил осторожно.

Матвей пожал плечами.

— Просто спросил.

Ложь. Научился у взрослых.

— Не знаю, — сказал я.

— А если будет, ты что?

Я смотрел на сына и понимал, что отвечать надо очень аккуратно. Но аккуратность в разговорах с подростками чаще всего выглядит как трусость.

— Ничего, — сказал я после паузы. — Это её жизнь.

Он впервые поднял на меня глаза.

— Ого. Прям здраво.

— А ты чего ожидал?

— Не знаю. Что ты опять сделаешь лицо, как будто тебя предали.

Фраза вошла точно.

Я криво усмехнулся.

— Очень смешно.

— Нет. Не смешно, — сказал он спокойно. — Просто странно было бы.

Он снова уткнулся в тетрадь, а я сидел и чувствовал, как у меня медленно горят уши.

Собственный сын считал меня способным на обиду из-за того, что жизнь бывшей жены движется дальше.

И, что хуже всего, был прав.