Она ответила почти сразу. Сонным, хриплым голосом:

— Что с детьми?

Первое всегда дети.

— Не с нашими, — сказал я глухо. — То есть… Вера, прости. Это Миша. Он орёт уже час, Лиза на грани, я… я не знаю, что делать.

Пауза.

Очень короткая.

И в этой паузе я успел возненавидеть себя за сам факт звонка.

Но потом Вера заговорила.

Спокойно. Без яда. Без злорадства. Устало — да, но очень собранно.

— Колики?

— Наверное. Он поджимает ноги, живот твёрдый.

— Лиза нервничает?

Я даже усмехнулся от абсурдности вопроса.

— Да она уже почти в истерике.

— Тогда первое — пусть перестанет паниковать рядом с ребёнком. Младенец чувствует волнение мамы, от этого только сильнее заводится. Ты слышишь меня?

— Да.

— Хорошо. Забери его у неё на пару минут. Пусть выйдет, умоется, подышит. Не надо, чтобы он орал ей прямо в лицо.

Я посмотрел в сторону комнаты, где Лиза, согнувшись, плакала в ладони.

— Дальше, — сказала Вера, — возьми его на руки, покачай. Медленно. Можно плотнее прижать, как будто запеленутый. Вообще, если есть пелёнка — запеленай. Им так спокойнее, они чувствуют себя в безопасности.

Я уже лихорадочно искал пелёнку взглядом.

— Есть.

— Хорошо. Потом попробуй положить на левый бок или себе на предплечье животом вниз, слегка потри спинку. Понял?

— Да.

— Живот согрей. Тёплой пелёнкой, рукой, чем угодно, только не обожги. Можно лёгкий массаж по кругу. И соску предложите, если берёт. Иногда им просто надо успокоиться.

Я слушал и действовал почти машинально. От её голоса, от этой спокойной конкретности в голове начинал складываться порядок.

— Если совсем никак, — продолжала она, — и газов много, можно ректальную газоотводную трубочку. Но аккуратно, если умеете. Или почитайте инструкцию, если не пользовались. И не суетитесь десятью способами сразу. Один-два и спокойно.

Я молчал несколько секунд.

Миша на руках всё ещё всхлипывал, но уже тише. Или мне хотелось так думать.

— Андрей?

— Да.

— Ты понял всё?

— Да. Спасибо.

Пауза.

И тут она сказала уже другим голосом — тише, глуше:

— И Лизе скажи, что она не плохая мать. Просто колики — это ад. Все через это проходят и все в какой-то момент думают, что не справляются.

У меня перехватило горло.

Потому что вот оно. Настоящее великодушие? Нет. Слово не то. Не великодушие даже. Сила. Человеческая. Материнская. Та, которой у меня никогда не было и не будет в таком виде.

— Спасибо, — повторил я.

— Не за что. И больше ночью лучше только если правда совсем экстренно.

— Понял.

Она повесила трубку первой.

Я стоял на кухне с сыном на руках и чувствовал себя последней дрянью на свете.

Потому что бывшая жена только что среди ночи помогала мне успокаивать ребёнка, рождённого от моей любовницы.