Постепенно парень осмелел. Культиваторское учение даровало ему способность предсказывать скопления удачи — или, если перефразировать, зоны успешных действий. За ними-то он и охотился, срывая сделки, отменяя выигрыши и не оставляя шансов людям в смертельных ситуациях.

Переполненный удачей, как наевшийся комар — кровью, Гуань-гун окончательно обнаглел, когда осознал: у местного общества Изнанки нет против него действенных контрмер. И горилла бродила, била в барабан, отнимая везение не только у пустышек, но и у колдунов, магов… волшебниц.

Во мне поднялась ярость. Скольких же этот мерзавец убил, пусть и опосредованно? Сколько раз не успевала на выручку волшебницам подмога, сколько раз Гиблые рождались там, где никто не должен был умирать? Но голос китайца успокоил меня, стрекочущий, как камыш на ветру.

Когда Гуань-гун во время очередной охоты почуял большую добычу, то без колебаний устремился к ней. Горилла плевала на опасность, и ладони её дрожали от предвкушения.

Так родилась цепочка случайностей. Один удар в барабан уничтожил безупречность вылазки в хранилище. Один удар в барабан лишил заговорщиков части вынесенных артефактов. Один удар в барабан едва не стоил Гуань-гуну жизни. Невзирая на накопленную удачу, он едва вырвался из лап смерти в лица боевого отряда миритриток. Петляя, он добрался до комнаты. Рухнул на постель и провалялся на ней сутки, вздрагивая от любого шороха, присматриваясь к любой тени.

Гуань-гун не был умным человеком. Он не шёл на контакт с местными, и местные ничего не знали о нём. Но это же означало, что он не имел ни малейшего представления об их истинных возможностях. Одно дело — шляться по пустым улицам и бить в барабан, а другое — совершить нечто, что могут расценить как открытое нападение. Сердце его зажали тиски страха, и он заперся у себя, как отшельник. Не рисковал выходить на улицу, просил соседей купить ему продукты — и растрачивал удачу, которую успел присвоить.

И хотя оставалось её совсем немного, Гуань-гун не забирал её у окружающих. Не потому что жалел их, а потому что опасался, что о его силах могут догадаться, а по влиянию на реальность — вычислить незадачливого налётчика.

Речь Гуань-гуна шелестела в моей пустой голове, хотя он замолчал. Выгнулся, скидывая с себя Алину, но миритритка не возражала. Глаза её остекленели, будто она была где-то далеко-далеко. Я и сама ощущала себя странно. Мне ничего не хотелось. Меня ничто не смущало. Желания сменились пустотой.

И Вика, и Бехемот остолбенели, как каменные болванчики. А я вдыхала запах цветущей сливы в саду старейшин; шла по грязному проспекту Пекина; страдала от качки в тесной каюте — и не понимала, кто я такая. Внутри было пустынно, и лишь одинокий ледяной шарик скрёбся о стенки полости, оставленной погибшей душой. Он рос, раздувался, наполнял меня истинной пустотой — не той фальшивкой, что сформирована чужой памятью.