Гуань-гун обзавёлся привычкой бродить по ночам. На скрытие своего присутствия его скудно развитых способностей доставало. И однажды он забрёл в сад, где собрались старейшины, держа совет.

Слух Гуань-гуна резануло упоминание своего имени. Он подкрался ближе, сжигая весь накопленный с таким трудом запас удачи на то, чтобы не попасться. Наказание за подслушивание было суровым; но участь, которую уготовили парню старейшины, оказалась суровее.

Стыдясь за ущербность представителя клана, старики рассуждали о том, что Гуань-гуна должно убить. Когда он услышал страшный приговор, произнесённый после степенного распития чая, его обуял ужас. Ужас ощутила и я — не собственный, но рассказчика. На мгновение перед глазами предстали тонкие, тщательно ухоженные деревца; ровная поверхность пруда, отражавшего луну; нос уловил слабый цветочный аромат.

Разумеется, Гуань-гун замыслил сбежать. Зачем умирать во славу чести клана, который презирал его? Но одному с побегом не справиться. Парень отправился к родителям, рассудив, что если нельзя рассчитывать на помощь породивших его, то и само появление на свет было ошибкой, которую лучше бы исправить собственноручно.

Мать плакала. Я видела морщины на её лице. Замечала, как борются в ней страх и привязанность, любовь и долг. Отец же застыл, окаменел; ни следа эмоций не читалось в его позе. Но именно он первым заключил Гуань-гуна в объятия, заверив, что не даст никому убить его. Образы, навеянные китайцем, были столь реальны, что я на мгновение забыла, что реально, а что нет. Его комнатушка растворилась, уступив место каменной террасе. Вот он бежит, прихватит широкополую соломенную шляпу и барабан — необходимые инструменты для проведения ритуалов. Вот его настигает посланный в погоню молодняк, и он отбивается лишь чудом. Чудом — и удачей, которую выпил из десятка домов деревни целиком, без остатка.

Форма гориллы не давала остановиться на малом. Она не оставляла шансов на пренебрежимо малые последствия. Так Гуань-гун впервые обрёк десятки людей на большие несчастья.

Смазанные вспышки воспоминаний, призраки ощущений. С каждой картиной, нарисованной китайцем, я глубже проваливалась в его переживания. Его обманывали, грабили, били. Он лгал, отнимал, мучил. Неприглядный калейдоскоп событий остановился, когда Гуань-гун покинул Китай. Враньём проторил дорогу к кораблю, отчаливавшему незнамо куда — и после долгих мытарств пришвартовавшемуся в Санкт-Петербурге.

Здесь Гуань-гун сошёл на берег, оставив после себя разваливающееся судно и команду измученных, параноидальных моряков, удачу которых он пил, чтобы спастись самому. Но разве можно спастись от своей участи на чужбине? Дамоклов меч продолжал висеть над шеей китайца. И оттого он, устроившись в чуфальне и промучившись с месяц на голодном пайке из плохо заученных техник, возобновил паразитические ритуалы. В форме гориллы бродил он по ночным улицам и бил в барабан — это важно, это запомнить. Именно звук служил катализатором ритуала. Прочёсывая окружение, он зацеплял дух людей и выдирал из него нужный Гуань-гуну ресурс.