Так что стоит прилечь. Правила приличия требовали уступить постель даме целиком, однако их я отмёл без колебаний. Мой дом — мои правила.
Я переложил Алину ближе к стене и улёгся рядом. Раздеваться не стал, да и миритритку не трогал. Обойдёмся без создания излишних двусмысленных положений.
Вообще, кровать была предназначена для одного человека. Технически норма соблюдалась, поскольку лежали на ней не люди. Практически же прижались мы друг к другу ещё теснее, чем в такси. Размеренное дыхание Алины странным образом успокаивало.
Пока родители были живы, часы одиночества воспринимались как дар свыше. После переезда к бабке мало что изменилось. Когда проводишь детство в семье запойных алкоголиков, которые могли полночи выяснять отношения, а полночи — мириться под хрипящий шансон из лжеяпонского магнитофона и угрозы соседей вызвать ментов, начинаешь ценить тишину и покой больше всего на свете. Наверное, так и развилась моя нелюдимость. Я привык к ней, как ко второму слою кожи.
Но стоило в моей постели оказаться девушке, как привычка надулась и лопнула. На смену ей пришла досада.
Надо было попробовать раньше. И не в этих обстоятельствах.
За секунды до того, как я провалился в сон, почему-то вспомнилась болтовня Дарьи про нравы в Смольном институте.
Глава 28
Существует огромное количество способов проснутьсянеприятно. К наиболее распространённым случаям относится, разумеется, постельный бой на истощение с мерзким трезвоном будильника, выталкивающего на работу. Куда более редки, но всё же реальны, экстренно-бытовые происшествия. Резкий запах гари; капающая с потолка вода; жена, которой спозаранку потребовалось отправиться за покупками вместе с носильщиком-мужем… Конечно, все эти варианты (кроме будильничьего клёкота) были для меня сугубо гипотетическими.
Но ни один будильник не сравнится с тяжёлой пощёчиной, которая едва не сломала мне шею.
Я дёрнулся, подскочил — то есть попытался; мои запястья прихватили и прижали к одеялу. Из горла вырвался слабый вскрик, не столько от боли, к которой успелось привыкнуть, сколько от неожиданности.
Дышать было тяжело. Я продрал глаза и обнаружил, что на моей груди по-хозяйски устроилась Алина. Сосредоточенный взгляд девушки приковал меня к месту. В нём будто сконденсировалась грозовая туча, обрушившаяся на меня всем своим весом.
Ну, ещё меня приковали ладони волшебницы, переместившиеся с запястий на локти. Я подозревал, что этой перемене обязан её относительно невысокому росту. Если бы она продолжила держать меня возле кистей, то приникла бы чересчур близко. А это придало бы обстановке несообразно фривольную окраску. И так девушка, поелозив в поисках удобной позы, заставила кровь прилить к щекам.