– Джимми-Джимми, ача-ача…
Платок в моих руках становится то крылом птицы, то волной, то покрывалом невесты. Я кружусь и пою. Братья перестают говорить, смотрят на меня. Сначала с удивлением, потом с восхищением. Отец хлопает в ладоши, улыбается редкой, солнечной улыбкой. Мама стоит в дверях, и на её лице – гордость и тревога.
Чувствую, как во мне зажигается огонёк счастья, свободы, полёта. Я – движение, звук, жизнь! Летаю по сцене под восхищёнными взглядами.
Вдруг музыка обрывается. Не в моей голове, а в комнате. Отец перестаёт хлопать. Его лицо становится строгим, каменным.
– Хватит, Света, – говорит он тихо, но так, что слова падают тяжёлыми камнями.
Я замираю. Платок выскальзывает из пальцев и бесшумно сползает на ковёр.
– Но, папа… я…
–Я сказал, хватит. Нельзя. Это не для чужих глаз. Позор.
Тяжёлое слово «позор» зависает в воздухе. Давит на душу. Сцена со зрителями в голове девочки-фантазёрки становится таящей дымкой. Огонёк внутри меня гаснет. Стыдливо опускаю голову, поднимаю платок и молча уношу его маме. Она предупреждала, а я не послушала. Мама всегда права…
Больше я не танцую перед семьёй.
Тогда я думала, что это и есть самый большой стыд и самая большая боль – запрет открывать то, что составляет твою душу. Не подозревала, что настоящий позор пахнет не упрёками отца. Он отдаёт сладковатым запахом больничного антисептика в кабинете мужчины, который клянётся тебе в любви. Что настоящая боль способна не просто погасить огонёк, а превратить в пепел сердце, разбитое на тысячи мелких осколков.
Он называл меня Сырыф. Светленькая. И сейчас, чувствуя на щеке ладонь ветра, я понимаю – он был прав. Я и есть свет.
Это моя история. История падения, горького пепла и возрождения, подобного весне в горах. Когда талый снег обнажает не грязь, а молодую, сочную траву, полную сил, чтобы тянуться к небу…
Глава 1.
Я лежу на жёсткой больничной койке и смотрю в окно. За стеклом – серый городской пейзаж. Дождь. Он стекает по стеклу мутными слезами. Где-то там, далеко, за пеленой дождя и многоэтажек, стоят мои горы. Я знаю, что они есть. Я чувствую их дыхание. Но сейчас смотрю не на них. Я вижу в отражении холодного стекла бледное худенькое лицо.
Я в палате одна. Тишину нарушает мерный стук капель по подоконнику и отдалённые шаги в коридоре. Мне скучно. Мне одиноко. В кармане лежит «смс» от мамы: «Держись, дочка. Всё наладится». Я хочу верить. Но внутри меня всё ноет от тоски и неопределённости.
Дверь открывается с тихим скрипом. В палату входит санитарка, а за ней – женщина с небольшой спортивной сумкой в руках. Санитарка кивает на свободную койку напротив.