Глава 8
Телефон звонит всего через полчаса после того страшного разговора. Звонок режет тишину комнаты острым ножом. Я не двигаюсь. Сижу на краю кровати, уставившись в выбоину на стене. Марина берет трубку. Она считает себя виноватой, что недоглядела за мной. Слышу её короткие, покорные ответы.
«Да… Поняла… Сейчас… Да, я её отвезу».
Она вешает трубку и смотрит на меня. В серых глазах – бесконечная жалость, от которой становится ещё больнее.
– Света… Тебе нужно собраться. Отец попросил, чтобы я немедленно отвезла тебя на автовокзал. За тобой уже выехали. Встретят по дороге.
Я молча киваю. Во мне нет ни протеста, ни страха. Есть только густая, непроглядная пустота. Моя вольная жизнь, казавшаяся яркой и многообещающей, закончилась. Не прошло и года. Завершилась в миг, когда в кабинете Азамата для меня наступил конец света.
Впереди жизнь в ауле под неусыпным присмотром родителей и братьев. На автомате складываю нехитрые пожитки в сумку. Лучшее платье, в котором летела в больницу с радостной вестью, остаётся в шкафу памятником моей глупости. Пусть висит у Марины.
Дорога домой – размытое пятно. Я абстрагируюсь от того, что со мной происходит. Тело отдельно, мысли отдельно. Автобус, пыльные стекла, чужие лица. На половине пути нас действительно останавливает машина. За рулём – мой средний брат. Он не смотрит на меня. Родное лицо – каменная маска. Он молча открывает багажник, кивает моей подруге на прощание. Я сажусь на заднее сиденье. Мы едем. Молча. Его молчание страшнее любых упрёков.
Распутную дочь дома ждут. Мать встречает меня на пороге. Зелёные, как у меня, глаза заплаканы. Она не подходит обнять меня. Стоит и минуту с осуждением смотрит на «позор семьи». Потом тихо говорит:
– Иди умойся. И переоденься. Ты должна выглядеть прилично.
В доме пахнет тем же, чем и всегда: уютом, хлебом, травами. Но сегодня запах кажется мне удушающим. Я прохожу в свою комнату. Ничего не изменилось. Те же кружевные салфетки на стареньком комоде, та же узкая девичья кровать. Как будто ничего не было. Словно я никуда не уезжала. А внутри меня не бьётся чьё-то маленькое сердце.
Вечером приходит отец. Он садится напротив. Осунувшееся, постаревшее за несколько часов лицо самого главного человека нашей семьи, как символ моей вины. Сердце сжимается от сожаления. Физически ощущаю его боль.
– Всё решено, – говорит он без предисловий усталым, глухим голосом. – Через неделю будет свадьба.
Я поднимаю на него глаза. Во мне нет ни капли чувств. Ни возмущения, ни покорности.
– Кто? – спрашиваю я скорее по инерции. Мне уже всё равно.