Внизу проносились зеленые кроны. Загак пока не уходил на Призрачную Тропу, потому что если кто-то все-таки его заметит — он просто гуляет. Фархерримы обожают полеты, даже самые юные постоянно летают над урочищем, а взрослые — всей обителью Мазекресс.
Некоторые залетают и подальше, но это уже на свой страх и риск. За пределами урочища их охраняет только воля Матери Демонов, а за пределами ее обители не охраняет ничто.
Вот он, гигантский старый штаборат. Многие деревья Паргорона бессмертны, но только штабораты вырастают до таких размеров. Самые древние простираются над лесом, как горы, и о их ветви чешут спины кульминаты.
Загак опустился на толстый сук с обугленным концом. Дернул тут и там — и пространство расслоилось. Небольшой отводок Призрачной Тропы, доступный только знающим секрет. Выходы есть по всему Паргорону, но самый главный… Загак пролетел к нему и оказался в каменном мешке, чьи стены словно долго поливали кровью.
Красный Монастырь. Штаб-квартира старшего и самого сильного клана ларитр. Разведывательное и дипломатическое управление, обиталище Лиу Тайн и Дорче Лояр. То самое место, которое в обиходе называют просто Правительством.
Загак накинул клобук и зашагал по темному коридору.
Он был тут инкогнито. Почти все тут инкогнито. Вступая под своды Красного Монастыря, ларитры облекаются в личины бесполых созданий, монахов в красных балахонах, и невозможно отличить одну от другой. Такой же временный облик принимают и те гости Красного Монастыря, которым даровано право здесь находиться.
Какое знакомое ощущение. В смертной жизни Загак носил похожее облачение. Не монашеское, а жреческое, но так ли уж велика разница?
Здесь тоже слышались песнопения, причем почти такие же, что слышны в храмах Легационита. Пахло теми же благовониями. Именно ларитры сформировали и выдали демонитам их культ, научили правилам и ритуалам. Составили для них священное писание.
Хотя для самих ларитр это все ничего не значит. Они просто любят ритуалы. Их внешнюю сторону. Любят, чтобы все шло так, как заведено, чтобы одни и те же действия повторялись снова и снова, чтобы каждый новый день был точно таким же, как все предыдущие.
Когда Загак это понял, все стало гораздо проще.
Приема пришлось подождать. Хорошо, что он освободил весь день — знал, к кому направляется. Но в конце концов двери перед ним открылись, и Загак уселся на твердый, страшно неудобный для фархеррима стул. Спинка мешала толком расправить крылья, а хвост почти сразу начал болеть.
— Слушаю тебя, Загак, — раздался ровный, бесстрастный голос.