Я хотел возразить, но понимал, что он прав. Эмоции Вероники сейчас были как оголённый нерв, и любое прикосновение к этому нерву могло вызвать взрыв, последствия которого невозможно предсказать.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я передам ей. Но если с Орловым что-то случится…

— Если с Орловым что-то случится, — перебил Серебряный, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искренность, — это будет означать, что Архивариус сильнее, чем мы думали. И тогда у всех нас будут проблемы гораздо серьёзнее, чем гнев одной девушки.

Я нашёл Веронику в пустой палате реанимационного отделения — той самой, где ещё час назад лежал её отец. Она забилась сюда, спасаясь от толпы и суеты, и сидела на стуле у пустой кровати, обхватив себя руками, глядя на смятые простыни невидящим взглядом человека, который пережил слишком много за слишком короткое время.

Я вошёл, тихо прикрыл за собой дверь и повернул защёлку.

— Он жив, — сказал я, и эти два слова прозвучали в тишине палаты как выстрел. — Твой отец жив. Он здесь, в подвале старого корпуса. Менталисты его не похитили — они его спасают.

Вероника подняла на меня глаза — красные, опухшие, но всё ещё красивые — и я видел, как в них сменяются эмоции: недоверие, надежда, облегчение, снова недоверие.

— Правда? — её голос дрогнул. — Ты не… ты не пытаешься меня просто успокоить?

— Я видел его своими глазами. Он лежит под защитным контуром, Серебряный и Шпак работают над тем, чтобы нейтрализовать какую-то ментальную закладку, которую активировал Архивариус. Это займёт несколько часов, может, до утра, но они уверены, что справятся.

Она закрыла лицо руками, и её плечи затряслись — но это были уже не рыдания отчаяния, а слёзы облегчения, которые льются, когда самое страшное оказывается не таким страшным, как ты думал.

— Почему… почему они не сказали? Почему устроили этот спектакль?

— Потому что кругом враги, — я взял её за плечи и заставил посмотреть мне в глаза. — Вероника, послушай меня внимательно. Паразит в твоём отце был не случайным. Кто-то в этой больнице работает на Архивариуса. Кто-то, кого мы, возможно, видим каждый день. И этот кто-то не должен узнать, что менталисты никуда не уехали. Ты понимаешь, что это значит?

Она кивнула, но я видел, как в её глазах мелькнул другой страх — глубже, личнее.

— Илья… — её голос дрогнул. — А я? Во мне тоже… Архивариус и меня…

Я притянул её к себе, обнял крепко, чувствуя, как она дрожит.

— Серебряный сказал, что твоя закладка была другой, — сказал я тихо. — Не такой, как у отца. Она влияла на эмоции, на восприятие, но не давала контроля. И она уже неактивна. Ты в безопасности.