— Нельзя было, — Серебряный покачал головой. — Твоя реакция должна была быть настоящей. Шок, гнев, беспомощность. Если бы ты знал — ты бы сыграл иначе, и любой опытный наблюдатель это заметил бы.

Я помолчал, переваривая услышанное, а потом усмехнулся — невесело, но с долей облегчения, которое сам от себя не ожидал.

— Я уж думал, вы реально свалили. Забрали Орлова и увезли в свою столичную лабораторию, как обещали. Разбирать на запчасти.

Серебряный посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и в его обычно холодных глазах мелькнуло уважение.

— Я знаю тебя, Разумовский, — сказал он, и в его голосе не было ни капли иронии или насмешки. — Знаю, на что ты способен, когда кто-то угрожает твоим людям. Я бы не стал тебя подставлять. Не потому, что боюсь, хотя, признаюсь, связываться с тобой — удовольствие сомнительное. А потому, что мы на одной стороне. Как бы странно это ни звучало.

— Ого! — Фырк аж подскочил у меня на плече, и его глаза стали размером с блюдца. — Вот это признание! Двуногий, ты слышал⁈ Сам Серебряный, гроза менталистов, ледяная глыба в человеческом обличье, только что сказал, что вы на одной стороне! Это надо записать и в рамочку повесить!

Я не стал отвечать Фырку, но где-то внутри, в том месте, где живут такие глупые вещи, как доверие и надежда, что-то едва заметно потеплело. Серебряный был манипулятором, циником и, вероятно, социопатом, но он был честен в одном: он никогда не давал обещаний, которые не собирался выполнять. И если он говорил, что мы на одной стороне — значит, так оно и было.

По крайней мере, пока наши интересы совпадали.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Допустим, я тебе верю. Что дальше?

Я подошёл ближе к сфере, разглядывая Орлова. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, как у человека, который видит хороший сон.

— Он выживет?

— Если мы успеем нейтрализовать закладку — да. Если нет… — Серебряный не договорил, но его молчание было красноречивее любых слов.

— Сколько времени нужно?

— Несколько часов. Может, до утра. Шпак и я будем работать посменно.

Я помолчал, обдумывая услышанное, а потом задал вопрос, который вертелся у меня на языке с самого начала:

— Я хочу привести сюда Веронику. Она должна знать, что её отец жив.

Серебряный покачал головой, и в его жесте была усталая категоричность человека, который уже много раз объяснял очевидные вещи.

— Нет. Её эмоции — это шум. Белый шум, который собьёт настройку и может стоить её отцу жизни. Скажи ей правду, но не приводи сюда. И больше никому ни слова. Пусть Кобрук и остальные продолжают искать «похитителей» и перекрывать выезды. Чем больше суеты наверху, тем меньше внимания к тому, что происходит здесь.