Шаповалов выглядел бодрым. Свежий халат, аккуратно зачёсанные волосы, стетоскоп в нагрудном кармане. Если он и спал четыре часа после вчерашнего, то по нему это было незаметно. Его лицо несло выражение сосредоточенной готовности. Семён часто такое видел у него перед каждой сложной операцией. Как будто он знает, что день будет трудным, и рад этому.

— Доброе утро, коллеги, — произнёс он, и голос его заполнил ординаторскую ровно, без давления, но так, что слушать хотелось. — Вчерашний балаган закончен. Барон получил то, что хотел, мы получили то, чего не хотели, а пациенты получили бесплатную диагностику и порцию нервов. Итого — ничья.

Он прошёл к кофемашине, взял чистую кружку и нажал кнопку. Машина загудела, выдавая порцию эспрессо.

— Но эхо осталось, — продолжил Шаповалов, не оборачиваясь. — Барон своего добился. Слухи о Центре пошли по губернии, и сегодня у нас по записи двенадцать человек.

— Двенадцать — это подъёмно, — заметила Зиновьева.

— Двенадцать — это подъёмно по количеству, — Шаповалов повернулся с кружкой в руке, и лицо его было серьёзным. — Но не по качеству. Это не вчерашний поток. Аристократия, промышленники, верхушка города и губернии. Люди, которые привыкли к частным клиникам Москвы и Петербурга и которые приехали сюда не за номерком в очереди, а за тем самым «чудом», которое барон пообещал в кулуарах. У каждого из них свой лекарь, свои обследования, свои обиды на предыдущих целителей. И каждый уверен, что его случай — уникальный.

Он отпил кофе и обвёл их взглядом.

— Я буду помогать вам на приёмах. Работаем в парах: я со старшим ординатором на сложных случаях, Зиновьева ведёт диагностику, Коровин — на подстраховке. Илья оставил Центр на нас, и мы не ударим в грязь лицом. Вопросы?

Вопросов не было.

Семён допил кофе, поставил кружку в раковину и пошёл готовить кабинет.

* * *

Пациент номер четыре оказался непростым.

Семён понял это ещё в коридоре, когда увидел, как перед дверью его смотрового кабинета выстроилась процессия: сам пациент — грузный, широкоплечий мужчина лет пятидесяти в дорогом тёмном костюме, — его жена в мехах и с выражением лица, говорящим о том, что она привыкла к лучшему обращению, и личный секретарь с кожаной папкой, содержащей, по всей видимости, историю болезни объёмом с дипломную работу.

Фабрикант Овчинников.

Владелец трёх ткацких мануфактур, член городского собрания, щедрый жертвователь на строительство нового собора и, судя по комплекции, не менее щедрый жертвователь на собственное пищеварение.

Шаповалов уже был в кабинете, изучая карточку. Когда Семён вошёл, Игорь Степанович поднял глаза и молча указал на стул у стены — наблюдай, ассистируй, записывай.