Разумовский бы так сделал, подумал Семён. Разумовский перебивал всех и всегда, если считал, что прав, и ему за это прилетало, и он получал, и вставал, и перебивал снова.

Но Семён не был Разумовским. Семён был подмастерьем, который до сих пор иногда просыпался в холодном поту от мысли, что его выгонят за некомпетентность.

— Мальчик, — Шипа вложила в это слово столько терпеливого презрения, что у Семёна зачесалось за ухом. — Толстяк уйдёт через две минуты, и ты промолчишь, и его будут лечить от ожирения, пока у него кровь не загустеет до состояния цемента и не встанет насмерть. Решай.

Семён сглотнул. Руки, державшие планшет, стали влажными, и он перехватил его покрепче, чтобы не выронить.

— Простите, Игорь Степанович, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим. — Можно один вопрос пациенту?

Шаповалов прервался на полуслове и посмотрел на него. Взгляд был не раздражённым — скорее удивлённым. За все время ординатуры Семён ни разу не перебивал его.

— Слушаю, — сказал Шаповалов, и одно это слово, произнесённое ровным тоном, без поощрения и без запрета, стоило дороже любого разрешения.

Семён повернулся к Овчинникову. Фабрикант смотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на младшего официанта, осмелившегося принести меню вместо метрдотеля.

— Андрей Павлович, — Семён услышал, как его голос крепнет от слова к слову, набирая уверенность. — Скажите, у вас бывает зуд? Кожный зуд, особенно после горячего душа или ванны?

Овчинников моргнул. Выражение на его лице сменилось. Раздражение уступило место растерянности.

— Зуд? — переспросил он. — Ну… да. Бывает. После бани особенно. Я думал, аллергия на берёзовый веник, жена мне мазь какую-то привозила из Москвы…

— А тяжесть в трубчатых костях? — продолжил Семён. — В бёдрах, в голенях? Ноющая боль, которая усиливается в тепле?

Овчинников уставился на него, и глаза его медленно расширились.

— Да, — произнёс он, и голос его стал тише, осторожнее. Он впервые за долгое время почувствовал, что его слышат. — Именно ноющая. Я жене говорил — кости ломит, как перед дождём, только каждый день. А она — «не выдумывай, это от сидячей работы».

В голове у Семёна щёлкнуло.

И это был не голос Шипы, а его собственная память, страницы учебника по гематологии, которые он зубрил перед экзаменом.

Аквагенный зуд. Спленомегалия. Плетора. Тахикардия. Костные боли. Симптомы, которые по отдельности ничего не значат, а вместе складываются в одну чёткую, безошибочную картину.

— Игорь Степанович, — Семён повернулся к Шаповалову, и в его голосе уже не было неуверенности. — Это не сердце. И не метаболический синдром. Это истинная полицитемия. Болезнь Вакеза.