Семён кивнул, опустил глаза к планшету и начал оформлять направления, и пальцы его стучали по экрану быстро и уверенно, и он старался не улыбаться, потому что улыбаться при пациенте было непрофессионально.

Овчинников слез с кушетки, застёгивая рубашку. Жена уже заглядывала в дверь, и секретарь топтался в коридоре с папкой наготове.

— Молодой человек, — фабрикант остановился перед Семёном и посмотрел на него сверху вниз, и в его маленьких, окружённых складками глазах было уважение. — Как вас зовут?

— Величко. Семён Величко, подмастерье.

— Запомню, — Овчинников кивнул веско и вышел.

Дверь закрылась. Шаповалов, оставшись с Семёном наедине, допил остывший чай из кружки, которую принёс с собой, и поставил её на край стола.

— Откуда? — спросил он коротко.

— Простите?

— Аквагенный зуд. Откуда ты знал, что нужно спросить именно об этом?

Семён замер. На подоконнике Шипа прекратила умываться и навострила уши, глядя на него немигающими зелёными глазами. В её взгляде читалось ироничное любопытство: ну, давай, мальчик, посмотрим, как ты выкрутишься.

— Лекция Ильи, — ответил Семён, и это была правда, пусть и не вся. — Третья неделя ординатуры. Редкие гематологические заболевания. Он рисовал схему на доске и говорил, что полицитемию пропускают в девяноста процентах случаев, потому что все смотрят на сердце и забывают посмотреть на кровь. Аквагенный зуд — ключ, который лежит на поверхности, но никто не спрашивает.

Шаповалов кивнул. Медленно, задумчиво, и Семён понял, что ответ его устроил.

Не потому, что был исчерпывающим, а потому, что был правдоподобным, и потому, что Игорь Степанович знал Разумовского достаточно хорошо, чтобы поверить: да, Илья мог научить ординатора вещам, которые опытный хирург мог упустить.

— Хорошая работа, Семён, — сказал Шаповалов просто и вышел из кабинета, унося с собой пустую кружку.

Семён остался один. Дверь закрылась, и тишина смотрового кабинета обняла его, как тёплое одеяло.

— Ну вот, — голос Шипы прозвучал в его голове, и в нём было самодовольство целого прайда львиц. — Скажи спасибо, что я выбрала тебя якорем, мальчик. Без меня ты бы промолчал, толстяк уехал бы с диагнозом «ожирение», и через год у него тромбоз, инсульт и гроб с музыкой.

Она спрыгнула с подоконника и прошлась по столу, грациозно обходя стопку бланков.

— Только не зазнавайся, — добавила она, садясь на край планшета и глядя на него снизу вверх. — Это был лёгкий случай. Подожди, пока я покажу тебе что-нибудь по-настоящему сложное.

Семён посмотрел на неё. На синюю кошку с зелёными глазами, которая сидела на его рабочем планшете и разговаривала с ним голосом в голове, и которой, строго говоря, здесь не существовало.