— Спасибо, — сказал он тихо, одними губами.

Шипа моргнула.

И она снова начала вылизывать лапу.

* * * Лондон.

Тонико-клонические судороги. Самая страшная картина, которую может увидеть лекарь у постели.

Всё тело лорда Кромвеля напряглось, мышцы окаменели, спина выгнулась дугой так, что затылок и пятки оставались на матрасе, а всё остальное поднялось над кроватью, и суставы затрещали от нечеловеческого напряжения.

Тоническая фаза — три секунды застывшего ужаса, и сразу за ней клоническая, ритмичные, жестокие судороги, которые сотрясали его с такой силой, что койка поехала по полу, скрежеща колёсиками по линолеуму.

Мой Сонар. Неужели он стал детонатором? Я тронул эту дрянь, и после этого она взорвалась. И теперь пациент умирает, и времени на рефлексию нет, потому что каждая секунда судорожного припадка — это нейроны, которые гибнут тысячами, и кислородное голодание мозга, и разрушение тканей.

Толстый катетер, подключённый к яремной вене, натянулся. Тело лорда дёрнулось в очередной конвульсии, голова мотнулась вбок, и катетер, рассчитанный на неподвижного пациента в медикаментозном сне, не выдержал рывка.

Фиксирующий пластырь оторвался от кожи, и трубка вышла из вены с влажным, чавкающим звуком, от которого у меня свело зубы.

Кровь. Тёмная, венозная, густая.

Она ударила из разорванного отверстия в яремной вене пульсирующей струёй, заливая белоснежную наволочку, подушку, простыню. Брызги попали мне на рубашку, на руки, на лицо.

Аппарат гемодиализа взвыл.

Пронзительная сирена — падение давления в артериальном контуре, разгерметизация системы. Красный индикатор замигал с бешеной частотой, и экран залило алым предупреждением: «CIRCUIT PRESSURE FAILURE. EMERGENCY STOP.» И ничего хорошего эта надпись не значила.

Кардиомонитор подхватил.

Зубцы на экране сломались, превратившись из аккуратных комплексов в хаотичную, рваную линию с широкими пиками и провалами.

Желудочковая тахикардия — сердце лорда Кромвеля потеряло нормальный ритм и колотилось вразнос, на ста девяноста ударах в минуту, выбрасывая кровь из разорванной вены с каждым сокращением.

Два аларма одновременно. Диализная сирена — резкая, прерывистая. Кардиомонитор — протяжный, непрерывный. Вместе они создавали звуковой ад, от которого сжимались зубы и кровь стучала в висках.

За моей спиной Ордынская охнула. Артур Пендлтон, прижавшийся к стене, издал сдавленный горловой звук и побелел, как его хирургическая шапочка.

А в моей голове, перекрывая сирены, перекрывая панику, перекрывая всё, включился единственный голос, который имел значение.