Фырк бегал по столу.

Именно бегал. Носился от тарелки к тарелке на своих коротких лапах, и кеды стучали по фарфору с частотой швейной машинки.

Он хватал куски сыра — двумя передними лапами, как белка орех, — запихивал в рот, жевал, не успев проглотить, хватал следующий. Щёки раздувались до невозможных размеров. Крошки летели на скатерть, на салфетки, в чашку Ордынской.

— Доброе утро, — сказал я, садясь.

— Доброе, — ответила Ордынская и отодвинула чашку подальше от траектории Фырка. Жест, который она, судя по всему, совершала уже не в первый раз.

Я налил себе кофе. Чёрный, крепкий, с той горчинкой, которая ударяет в нёбо и заставляет мозг проснуться окончательно.

Сделал глоток. Второй. Мир обрёл резкость.

— Илья Григорьевич, — Ордынская поставила чашку на блюдце. Аккуратно, точно. Привычка хирургической медсестры, которая никогда ничего не роняет. — Я хочу полететь с вами в Лондон.

Я посмотрел на неё поверх кружки.

Она не отвела взгляд. Смотрела прямо и упрямо. С той решимостью, которую я видел у неё на в Центре, когда она просилась в конвой. И на трассе, когда держала вену Фырка в трясущейся скорой. И в подвале, когда удерживала жизнь Орлова голыми руками.

Ордынская не умела просить. Она умела стоять и не отступать.

— Исключено, Лена, — сказал я. Сразу, без паузы и мягких подводок. Как ампутацию — одним движением, чтобы не мучить. — Это не Муром. Чужая страна, чужие правила, чужой язык. Международный консилиум с десятком высокомерных профессоров, каждый из которых считает себя центром вселенной. Мне там биокинетик не нужен, мне нужен диагност. Я еду ставить диагноз, а не оперировать.

Ордынская не дрогнула. Даже не моргнула.

— Моя Искра, — сказала она тихо. — Она снова звенит. Как вчера, когда мы поехали спасать Фырка и менталистов…. Я не могу это объяснить, Илья Григорьевич. Но я чувствую, что должна быть там. Что так будет правильно.

Я отпил кофе. Поставил кружку. Провёл пальцем по ободку, собирая мысли.

Ордынская верила своей Искре. И я, если честно, тоже ей верил — после всего, что видел. Её дар был чем-то большим, чем биокинез. В нём была интуиция, которую нельзя объяснить физиологией и нельзя проигнорировать. Но интуиция — одно, а логистика — другое.

— Нет, — сказал я. — Ты мне нужна здесь. Ворон у рунологов, Величко у менталистов. Мне нужно, чтобы мой человек, которому я доверяю на сто процентов, находился в этом здании и присматривал за ними. За обоими. Ты — мои глаза и уши в штабе Серебряного. Если с Вороном что-то пойдёт не так при снятии браслета, если Величко дестабилизируется, если кто-то из людей Серебряного решит перегнуть палку с обследованиями — ты вмешиваешься. Немедленно. Плюс, — я кивнул в сторону бурундука, который в этот момент пытался утащить ломтик ветчины размером с самого себя, — присмотришь за Фырком.