Кровать широкая, с чистым бельём, пахнущим лавандой. За окном серый московский рассвет, тусклый и неохотный, как студент на первой паре.

Гостевой блок штаб-квартиры Серебряного.

Точно.

Лондон. Вылет через… я глянул на часы у кровати. Через шесть часов.

Тело болело. Не резко, а тупо, монотонно, той разлитой болью, которая бывает наутро после чрезмерной физической нагрузки. Плечи, спина, предплечья. Два часа в метели, бампер бронированного внедорожника, ледяной ветер.

Организм выставил счёт.

Душ. Горячий, почти обжигающий.

Десять минут под упругими струями, и мышцы размякли, боль отступила, голова прояснилась.

Я стоял под водой и перебирал в уме детали: Лондон, лорд, неизвестный диагноз, консилиум европейских светил.

Что я знаю? Ничего.

Что мне дал Серебряный? Имя, адрес, сопроводительные документы, краткую медицинскую выписку, которую я пролистал перед сном и запомнил главное: мужчина, шестьдесят два года, прогрессирующая полиорганная недостаточность невыясненной этиологии.

Все стандартные диагнозы исключены. Все нестандартные тоже. Классический тупик.

Мой любимый жанр.

Бритва нашлась в ванной комнате. Острая, хорошая, с помазком и мылом в фарфоровой мыльнице.

Я намылил щёки, провёл первую полосу, и в зеркале из-под пены начало проступать лицо, которое я не видел уже несколько дней. Осунувшееся, с тёмными кругами вокруг глаз, но ясное.

Глаза — живые, с тем блеском, который появлялся, когда впереди ждал сложный случай.

Кобрук сказала «побрейся». Вероника сказала «побрейся». Фырк сказал «вид как у бездомного». Три голоса из разных точек пространства, сошедшиеся в одном диагнозе. Против такого консилиума не попрёшь.

Я оделся.

Чистая рубашка, брюки, пиджак — всё появилось в шкафу, пока я спал. Размер мой. Люди Серебряного работали с точностью, которой позавидовал бы операционный персонал.

Столовая располагалась этажом ниже. Небольшая, уютная, с круглым столом на шесть персон, накрытым белой скатертью.

Запах кофе, тостов и чего-то мясного… Бекон? Ветчина? Он ударил в ноздри, и желудок отозвался утробным урчанием, напомнив, что последний полноценный приём пищи был… когда? Вчера? Позавчера? Дни слились в ленту, склеенную из операций, метелей и допросов.

Ордынская уже сидела за столом. Чашка чая в тонких пальцах, блюдце с нетронутым тостом. Выглядела она невыспавшейся — круги под глазами темнее обычного, волосы собраны в торопливый хвост, кардиган наброшен на плечи.

Но в осанке была та решительность, которой раньше не было. Спина прямая, подбородок поднят. Ордынская за последние двое суток повзрослела на год. Хотя для девушки это скорее минус, чем плюс.