Грохот.

Фырк выронил ветчину. Она шлёпнулась на скатерть, а бурундук развернулся ко мне всем корпусом, и его заплывший глаз распахнулся так широко, насколько позволял отёк.

— В смысле — «присмотрит»⁈ — голос взлетел на октаву. — Я что, тоже не лечу⁈ Ты бросаешь меня здесь⁈ С этими⁈ С этой лысой… с этой конторой⁈

— Фырк, — сказал я и потёр переносицу. — Включи мозг. Как я провезу тебя через границу? Ты больше не дух. Ты — физический объект. Сто восемьдесят граммов живого веса, мех, когти, зубы. Как я объясню британской таможне появление грызуна без ветеринарного сертификата? Как я объясню чопорным английским профессорам, что на медицинском консилиуме рядом со мной сидит говорящий бурундук в кедах и комментирует их диагнозы?

— Я не грызун! — привычно взвился Фырк. — И я бы не стал комментировать! Я бы деликатно…

— Ты назвал Серебряного лысым. Сразу, как только увидел, — перебил я. — Где гарантии, что ты не повторишь то же самое с каким-нибудь профессором с усиками? Их нет. И международный скандал я буду разгребать до пенсии.

Фырк открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Посмотрел на ветчину на скатерти. На меня. Снова на ветчину. Уши опустились.

— Вот так всегда, — пробормотал он. — Пара дней в клетке, потом микрохирургия в трясущейся скорой, потом засада, метель, сугроб, а в конце — «сиди и жди». История моей жизни. Трёхсотлетней, между прочим.

Он подобрал ветчину. Откусил кусок. Жевал сердито, демонстративно.

Дверь в столовую открылась.

Серебряный вошёл, и я на секунду не узнал его. Вчерашний человек в мокром свитере, толкавший машину из сугроба и матерившийся сквозь стиснутые зубы, исчез.

На его месте стоял другой. В безупречном костюме-тройке, тёмно-сером, с тонкой полоской, с жилетом, с платком в нагрудном кармане. Белая рубашка, запонки, галстук, завязанный узлом, который стоил больше месячного жалованья главврача Муромской больницы.

Волосы зачёсаны назад, лицо свежее, выбритое, с тем ледяным спокойствием, которое бывает у людей, выспавшихся ровно столько, сколько нужно, — ни минутой больше, ни минутой меньше.

Менталист. Магистр. Фигура.

Он задержался в дверях.

Слышал? Конечно слышал. Менталисты всегда слышали больше, чем им полагалось.

— Британская таможня, Илья Григорьевич, — произнёс Серебряный, и его фирменная усмешка тронула уголки губ, — это проблема для простых смертных.

Он сделал паузу. Театральную, выверенную. Посмотрел на Фырка, на меня, снова на Фырка.

— А что касается вашего пушистого друга… — Серебряный одёрнул манжету, обнажив запонку, блеснувшую серебром. — Насчёт этого у меня есть одна весьма изящная идея.