— Подожди, — сказал Фырк, и его голос дрогнул. — А запахи? Где запахи? Я не чувствую запахов! Не чувствую…

Он замер. Повисел. Медленно опустился к постаменту.

— Я не чувствую вкуса, — произнёс он тихо. — Сыра нет. Ветчины нет. Шоколада нет. Я… пустой.

Повисла пауза. Та самая, что наступает в палате, когда пациент просыпается после наркоза и обнаруживает, что ампутированная нога действительно ампутирована.

— Нет, — сказал Фырк решительно. — Нет, нет, нет. Верни как было. Немедленно.

— Сосредоточься, — сказал я. — Подумай о сыре.

— О сыре?

— О сыре. О ветчине. О птифурах из «Метрополя». О том, как тает на языке пармезан. О тепле. О сне. О том, как чешется за ухом.

Фырк зажмурился. Его призрачное тело задрожало, замерцало, контуры поплыли, стали плотнее, гуще. Свечение сменилось с голубого на тёплое, золотистое.

Хлопок.

Негромкий, сухой, как щелчок суставов. И на постаменте, на холодном металле, рядом с кедами, плюхнулся бурундук. Живой, мохнатый, тёплый, с бешено колотящимся сердцем. Голыми задними лапами на ледяных рунах.

— Ой-ой-ой! — Фырк запрыгал по металлу, поджимая лапы. — Холодно! Где мои кеды⁈ Двуногий, кеды!

Я подвинул ему обувь. Фырк влез в кеды (как он это делал, оставалось загадкой — у бурундучьих лап нет анатомических предпосылок для обувания, но Фырк справлялся с этим так же небрежно, как справлялся с произношением шипящих).

Потопал, утрамбовывая. Выпрямился.

Обнюхал воздух. Ноздри задвигались.

— Озон, — сообщил он. — Металл. И… — он повёл носом в сторону Серебряного, — дорогой одеколон. Ого, лысый, у тебя вкус есть.

Серебряный не ответил. Он стоял у постамента и смотрел на Фырка с выражением, которое я раньше видел только у кардиохирургов, когда пациент, списанный с операционного стола, вдруг начинал самостоятельно дышать.

Азарт.

— Гибрид, — произнёс Серебряный. Тихо, для себя. — Не дух и не плоть. Оба состояния сохранены в равновесии, и переключение… по желанию?

— По желанию, — подтвердил я. — Или от внешнего импульса. Моего. Искра, которую я передал, не перезапустила астральное тело — она создала… мост. Между двумя состояниями. Как двухфазная система. Вода и лёд при нуле градусов: в зависимости от того, добавляешь тепло или отнимаешь, получаешь либо жидкость, либо кристалл. Но вещество — одно.

Серебряный посмотрел на меня. Потом на Фырка. Потом снова на меня. И улыбнулся. По-настоящему широко, без расчёта и подтекста. Впервые за всё время нашего знакомства я увидел на его лице не усмешку, не ухмылку, не фирменное поднятие уголка губ, а улыбку.

Искреннюю между прочим.