— Гениально, — произнёс он. И поправил манжеты. Привычным, автоматическим жестом, который означал, что Серебряный возвращается в свой обычный режим. Маска встала на место. — Впрочем, как и всё, что я делаю.

— Ты? — Фырк задрал голову. — Это двуногий меня щёлкнул по носу, а не ты, лысый! Ты тут только кнопки нажимал!

Серебряный проигнорировал замечание с тем высокомерным достоинством, которое даётся одним лишь рождением в правильной семье.

— Практические следствия, — он загнул палец. — Таможню проходит в астральной форме. В номере отеля материализуется и ест свой чёртов сыр. На консилиуме — снова дух, сидит на вашем плече, никто не видит, никто не знает. Идеально.

— А в самолёте? — спросил Фырк.

— В самолёте — духом, — отрезал Серебряный. — Во-первых, места мало. Во-вторых, бурундук на борту первого класса Имперских авиалиний вызовет вопросы, на которые у меня нет ответов. В-третьих, — он посмотрел на Фырка и добавил с расстановкой: — стюардессы подают еду в самолёте, и я не намерен объяснять экипажу, почему пассажир в двадцать седьмом ряду кормит воздух.

Фырк надулся. Щёки раздулись, хвост вздыбился, уши прижались.

— Значит, в самолёте мне нельзя есть, — подытожил он мрачно. — Семь часов полёта без еды. Ты хоть понимаешь, лысый, что для моего метаболизма это как для тебя — неделя голодовки?

— Переживёте, — Серебряный одёрнул полы пиджака. — А теперь, Илья Григорьевич, — он повернулся ко мне, и его тон сменился на деловой, — вам пора. Борт через четыре часа. Документы и легенду для консилиума обсудим по дороге в аэропорт. Ваш чемодан уже собран моими людьми.

— Вы собрали мой чемодан? — я поднял бровь.

— Мы собрали ваш чемодан, подобрали вам костюм, галстук, обувь и зарезервировали номер в «Кларидже». Я не позволю представителю Российской Империи явиться на международный консилиум в мятом халате и со следами бурундучьей шерсти на плече.

Фырк фыркнул. Но я заметил, что его глаза блестели иначе — не обидой или раздражением, а с предвкушением.

— Лондон, — произнёс он, перекатывая слово на языке. — Никогда не был. За триста лет — не сложилось.

— Тебя и не звали, — заметил я.

— А теперь зовут. Ну, полузовут. В качестве невидимого зайца. Но я возьму, что дают.

Он перебрался ко мне на плечо. Устроился в привычной ложбинке у шеи. Прижался тёплым боком.

— Двуногий?

— М?

— Спасибо.

Я не ответил. Просто провёл пальцем по его спине, чувствуя под подушечкой рёбра и мех, и стук маленького сердца, которое билось двести раз в минуту и означало, что всё в порядке.

Серебряный уже шёл к двери. Мы двинулись следом.