Я занял своё место. Третий ряд, у окна. Уложил чемодан в верхний отсек, опустился в кресло и позволил себе выдохнуть.

Впервые за это время я сидел в кресле, и никто не кричал «Лекаря сюда!», не стрелял ментальными бичами, не истекал кровью и не превращался из духа в бурундука и обратно.

Просто кресло. Тишина. И гул турбин, набирающих обороты на рулёжке.

Фырк сидел на моём плече в астральной форме — лёгкое прохладное присутствие, которое я ощущал не кожей, а Искрой. Привычное ощущение.

Только теперь оно было другим: я знал, что в любой момент могу щёлкнуть пальцами и он станет мохнатым, тёплым и голодным.

— Орешки, — прошептал Фырк. Голос в моей голове, как раньше. Знакомый, ворчливый, с оттенком трагедии. — Двуногий, у стюардессы на подносе кешью. В серебряной мисочке. Жареные, с солью. Я чую их даже из астрала. Это пытка. Канцелярия Серебряного отдыхает.

— Ты дух. Ты ничего не чуешь.

— Я помню, как они пахнут! Фантомная память! Это хуже, чем настоящий запах, потому что к настоящему можно привыкнуть, а к воспоминанию — нет!

— Терпи. Семь часов.

— Семь. Часов. Без. Еды. Я тебе это припомню, двуногий. Когда-нибудь, когда ты будешь просить меня просканировать тебе пациента, я скажу: «Помнишь кешью в серебряной мисочке? Вот и я помню». И уйду. В закат. Драматично.

Я усмехнулся. Мысленно, чтобы не пугать соседей. Хотя мой единственный сосед, судя по виду, не испугался бы и ядерного взрыва.

Мужчина в кресле через проход выглядел так, словно его отлили из одного куска спокойствия и поместили в твидовый костюм. Лет шестидесяти, сухощавый, с длинным породистым лицом, на котором морщины располагались строго вертикально.

Как у людей, привыкших смотреть на мир сверху вниз. Седые виски, аккуратно подстриженные бакенбарды, тонкие пальцы с ухоженными ногтями. Он читал «Файненшиал Таймс» с планшета, и его глаза двигались по строчкам с той скоростью, которая выдаёт привычку к чтению серьёзных документов.

Англичанин. Настоящий, эталонный, из тех, кого можно поместить в учебник по антропологии под заголовком «Британский высший класс, образец».

Он не обратил на меня ни малейшего внимания, когда я садился. Для него я существовал примерно так же, как существует кресло — предмет обстановки, не требующий взаимодействия.

— Вот это я понимаю — самообладание, — оценил Фырк. — Ему хоть слона за окном покажи, он и бровью не поведёт. Потому что слон — не в «Файнэншл Таймс».

Самолёт вырулил на полосу. Двигатели взревели, тело вжалось в спинку кресла, и за окном побежала полоса, превращаясь в серое мельтешение. Отрыв. Подъём. Москва ушла вниз — квадраты домов, белые прямоугольники замёрзших водоёмов. Набор высоты. Облака подступили к стеклу, обняли фюзеляж, и мир за иллюминатором стал ватным, белым, бесконечным.