Это был вопрос статуса — не знать русского в лондонском высшем свете считалось примерно так же неприлично, как явиться на званый ужин в домашних тапках.

Сэр Реджинальд, судя по чистоте произношения, мог не только читать статьи, но и писать разгромные рецензии.

— Благодарю, сэр Реджинальд, — ответил я, переходя на русский. Раз уж он выбрал этот язык — играем на его поле.

Старик слегка наклонил голову. Его бледно-серые, почти прозрачные глаза скользнули по моему костюму, по рукам, по сложенному зонту и вернулись к лицу. Мгновенная калибровка — и я прекрасно понимал, что именно он увидел.

Молодого человека. Слишком молодого для мастера-целителя. Гладкое лицо, на котором ещё не отпечатался тот благородный профессиональный износ, который в медицине заменяет орденские колодки.

Костюм сидит хорошо, но не по-лондонски. Красный зонт в руке, который в этих стенах смотрится примерно так же уместно, как гавайская рубашка на похоронах. А позади — молодая женщина с чемоданчиком, тоже без единой регалии.

Я видел, как в его голове формируется вывод, и вывод этот был не в нашу пользу.

— Мы наслышаны о ваших… — сэр Реджинальд выдержал паузу, и пауза эта стоила целого абзаца, потому что он подбирал слово с тщательностью ювелира, — … нетрадиционных успехах в провинции.

Нетрадиционных. Провинции. Два стилета в бархатных ножнах. «Нетрадиционных» — читай: сомнительных, построенных на удаче и местечковом невежестве аудитории. «В провинции» — читай: там, где любой фельдшер с крепкой Искрой сойдёт за гения.

Оскорбление было упаковано так элегантно, что формально не к чему подкопаться, а попробуешь возразить — будешь выглядеть обидчивым провинциалом, не понимающим тонкостей светского общения.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове звучал задумчиво-оценивающе, — за технику даю восемь. За артистизм — девять. Старикан знает толк в оскорблениях.

Двое за спиной сэра Реджинальда — мужчины лет пятидесяти, один с бородкой клинышком, другой с усами, компенсирующими отсутствие подбородка — синхронно качнули головами.

Привычный жест людей, которые соглашаются с начальством ещё до того, как начальство сформулирует мысль. Четвёрка свиты стояла неподвижно, с планшетами наготове и стетоскопами на шеях, и лица у них были нейтральные до стерильности.

Ассистенты, наблюдатели, протоколисты. Их дело фиксировать каждое моё слово и каждый мой промах.

— Сожалею, что политические… обстоятельства вынудили вас проделать столь долгий путь ради случая, который, по сути, уже закрыт нашим консилиумом, — продолжал сэр Реджинальд, не дожидаясь моей реакции. — Однако мы уважаем протокол и, разумеется, предоставим вам возможность осмотреть пациента. В установленных рамках.